На ходу слушавший рассказ и то и дело кивавший доктор вдруг резко остановился у самого крыльца. На его впалых щеках зажглись яркие пятна, взгляд полыхнул нешуточным гневом.
— Вы с ума сошли?! — напустился он на Германа. — Давать питьё больной без сознания! Вы хоть понимаете, что могли убить её? У бессознательного человека отсутствуют нужные рефлексы глотания! Она могла вдохнуть ваше лекарство! У неё могла случиться асфиксия, а это смерть!
— Н-но она проглотила… — попытался оправдаться ошарашенный Герман и получил суровый ответ:
— И в этом счастье и божий промысел для всех! Если больная выживет, то вопреки вашим потугам, а не благодаря им! Не разобравшись в диагнозе, не зная, как лечить — и вздумали во врача поиграться? Вы, взрослый человек, учёный!
— А что я должен был делать? — Герман тоже повысил голос, споря одновременно и с Васильковским, и со своей совестью, пришедшей в ужас оттого, что он едва не убил Анну.
— Ждать врача, — жёстко постановил доктор. — Перенести больную в дом и ждать врача. И молиться, разумеется. Но не пытаться лечить самому, не имея на то ни знаний, ни права.
Он смерил совершенно потерянного Германа взглядом и добил безапелляционным:
— Впредь запрещаю вам приближаться и к Анне Никитичне, и к её отцу, дабы у вашего доброхотства не было новых жертв.
Развернулся, быстро взбежал по ступенькам и исчез в доме.
Оскорблённая гордость, злость на себя, тревога за Анну, мрачная решимость — чего только ни испытывал Герман в эти минуты! Буря противоречивых чувств приковала его к месту, как жену Лота, и только усилием холодного разума он стронул себя с места.
Что бы ни запрещал ему доктор Васильковский, слушаться Герман был не обязан. Однако раздражать эскулапа тоже не стоило. Потому сейчас имело смысл передать врачу ответственность за жизни обоих больных, а самому продолжить разбираться в причинах случившейся трагедии. Вскоре в усадьбу должен был явиться и урядник, которого так же следовало ввести в курс происходящего.
«Надеюсь, хотя бы он не станет меня отчитывать за то, что лезу не в своё дело», — невесело подумал Герман.
Он тяжело поднялся по ступенькам и вошёл в сумрак холла, приятно охладивший разгорячённое лицо. Собрался было отправиться на кухню, чтобы расспросить кухарку (в том числе о том, насколько барышня Мария любит лимонад), однако не успел сделать и пяти шагов, как от лестницы его робко окликнули:
— Герман Сергеевич! Здравствуйте.
Герман обернулся и увидел ту, кого подозревал в непреднамеренном соучастии злому умыслу.
— Здравствуйте, Мария Петровна, — удачно вспомнил он отчество собеседницы. — Вам что-то угодно?
— Д-да. — Мария нерешительно шагнула с последней ступеньки, с заминкой отпуская полированные перила. — Я хотела узнать… Как Аня? Доктор Васильковский приехал — он вылечит её?
— О том лучше спрашивать у доктора, — сухо ответил Герман. И резко переменил тему: — Это вы принесли в сад графин с лимонадом?
Он внимательно следил за лицом Марии, потому заметил, как её взгляд воровато метнулся в сторону. Однако в следующую секунду барышня уже смотрела на него чистейшими глазами.
— Лимонад? Какой лимонад?
— Который вы просили кухарку приготовить, — любезно пояснил Герман.
— Ах, вот вы о чём! — Если Мария и переигрывала, то совсем чуть-чуть. — Я просила для себя. Но почему вы спрашиваете об этом?
— Узнаете, когда урядник приедет, — со значением пообещал Герман. — Пока же рекомендую вам, как и Елене Андреевне, никуда не выходить из своих комнат.
Теперь Мария нахмурилась, повыше приподняла подбородок.
— Герман Сергеевич, не много ли берёте на себя в чужом доме? — осведомилась она, становясь неприятно похожа на мать.
— Мои слова — совет, — хладнокровно парировал Герман, — направленный вам же на благо. В усадьбе совершено преступление, потому не стоит давать уряднику поводы для недобрых мыслей.
— Преступление? — Мария взмахнула ресницами, моментально позабыв о напускном высокомерии.
— Всё узнаете от официальных лиц, — повторил Герман. — А теперь прошу извинить.
Символически поклонился и направился в сторону людской, оставив девице, как полагал, достаточно пищи для размышлений.
