Бур сломали на первом же шурфе.
— Куда ж вы крутили, раз не идёт! — риторически вопросил Герман у дюжих помощников, виновато горбивших перед ним плечи в косую сажень. И в сердцах прибавил: — Дуболомы!
— Прощения просим, барин, — прогудел старший из них, Степан. — Буде такое ещё случится, сразу вас позовём.
Герман открыл рот, чтобы высказать, что он думает и по поводу их крепкого заднего ума, но тут в разговор включился второй из прислужников, Макар.
— У барина Никиты Гаврилыча ещё сверлило имеется, — сообщил он. — Мож, вернёмся да его возьмём?
«И сломаем к чертям», — мысленно съязвил Герман. Представил, как неудобно будет просить у Стародубцева замену поломанному буру, и поморщился, словно разжевав горькое. Однако помощникам всё же бросил:
— Собирайте инструмент. Возвращаемся в усадьбу, — а сам вернулся к записям, от которых несколько минут назад его отвлёк возглас Семёна: «Барин, чой-то не крутится совсем!»
* * *
— Барин с барышней в саду, — сообщила открывшая на стук веснушчатая прислужница. — А барыня у себя отдыхать изволит.
«Ещё до обеда?» — слегка удивился Герман. Однако дел к Стародубцевой у него не было, скорее наоборот. Потому он ответил:
— Мне к барину. Не провожай, сам найду, — и легко сбежал с крыльца.
По обыкновению широким шагом обогнул дом, пересёк лужайку и только оказался под кронами деревьев, как из глубины сада донёсся полный отчаяния и страха вопль:
— Сюда! Люди, сюда! На помощь!
Без малейшего раздумья Герман сорвался с места. Понёсся напрямик, огибая идиотские клумбы и уворачиваясь от низких ветвей давно не стриженых деревьев. А впереди слышалось:
— На помощь! — И уже тише: — Аня, моя Анечка!
Герман прибавил хода, хотя, казалось бы, уже некуда. Вылетел на полянку и единым взглядом охватил открывшийся вид: стол с графином, два кресла — одно стоит, одно валяется, странная конструкция на колёсах, Стародубцев, стоящий на коленях прямо на земле. На лице — смертельный страх, на руках — безжизненное тело девушки. Запрокинутая голова, безвольная тонкая кисть, мраморно-бледная кожа.
«Умерла?!»
В два скачка Герман оказался рядом. Грохнулся на колени, рявкнул:
— Положите её! Она жива? Ей воздуха надо, воздуха!
Буквально отобрал бессознательную Анну у пребывавшего в шоке отца, уложил на траву.
— Барин! — раздалось позади испуганное. — Чего случилось? Чего делать?
Если Стародубцев и собирался ответить, Герман его опередил.
— Воды, уксуса, нюхательную соль и послать за доктором! — распорядился он. — Да живо! Не видишь, с барышней хворь приключилась!
То, что это не просто дамский обморок, а беда гораздо серьёзнее, было очевидно. Потому Герман не стал церемониться: достал складной нож и несколькими чёткими движениями перерезал шнуровку корсета.
Припал ухом к груди девушки: бьётся ли сердце? Кажется, да, но едва слышно и редко. Тогда Герман поднёс лезвие ножа плоской стороной к губам Анны, и блестящая поверхность затуманилась, подтверждая надежду.
— Она жива.
У Стародубцева вырвался звук, похожий на сдавленное рыдание. А затем лицо его исказилось такой яростью, что Герману, несмотря на весь его жизненный опыт, стало не по себе.
— Елена! — Стародубцев вскочил на ноги с резвостью молодого и здорового человека. Гневно вскинул кулак: — Ах, мерзавка! Аня говорила, а я сомневался ещё! Сгною! На каторге сгною, дрянь!
— Никита Гаврилович, возьмите себя в руки. — Герман нарочно напустил в голос стали, всерьёз опасаясь, как бы Стародубцев от перевозбуждения нервов тоже не упал в обморок. В конце концов, он сам ещё не выздоровел толком. — Объясните, что случилось с Анной Никитичной? И при чём здесь Елена Андреевна?
— Аня отпила лимонаду, — отрывисто начал Стародубцев. — Сказала, больно горький и упала. А Елена, она…
Тут он, видимо, понял, что при посторонних грязное бельё не вывешивают, однако было поздно.
— Сказавши а, говорите бэ, Никита Гаврилович, — сухо заметил Герман, глядя на него снизу вверх.
И Стародубцев вынужденно сознался:
— Аня говорила, что Елена травила меня. Эти её капли… Из-за них болезнь чуть в могилу меня не свела. Аня отобрала у неё флакон, да видно, ещё где-то яд был.
