Книга Безупречная репутация, страница 105 – Марьяна Брай

Время близилось к десяти. Я уже собиралась подняться к себе в кабинет, как дверь распахнулась. Но на этот раз это был не Соколов со своими корзинами, полными эклеров. В холл вошёл офицер. Это был мой «первенец» из птичьего отряда Алексей Синицын. Тот самый, чьи полковые деньги я помогла вернуть из лап мошенника, разыграв партию, достойную шахматного короля.

Он выглядел великолепно: мундир сидел как влитой, сапоги сияли ярче утреннего солнца, а ус был подкручен с такой тщательностью, что им можно было резать шёлк.

— Алексей Петрович? — я приподняла бровь, невольно улыбаясь. — Неужели у вас опять украли казну? Или, упаси бог, проиграли полковую лошадь в карты?

Синицын замер, картинно выставив ногу вперёд и прижав руку к рукояти сабли. Он явно красовался, наслаждаясь моим вниманием.

— Ну что вы, Лизавета Платоновна! После того урока я деньги перед сном укладываю под подушкой, обняв их, как родную мать. Я пришёл по совершенно иному, более тонкому делу...

Он замолчал, многозначительно глядя на меня. В его взгляде было столько самолюбования и какой-то странной надежды, что я грешным делом подумала: «Господи, неужели свататься пришёл? Только этого мне сейчас не хватало для полного комплекта к Шелестову и Столпянскому!».

Мишенька, сидевший рядом и внимательно наблюдавший за парадным павлином в погонах, видимо, пришёл к тем же выводам. Парень шмыгнул носом и выдал с той обезоруживающей честностью, на которую способны только дворовые дети:

— Если жениться думаете, господин офицер, то зря сапоги чистили. Для нашей барышни вы, прямо скажем, рылом не вышли. У неё женихи — генералы да графы, а вы всё ус крутите!

Синицын поперхнулся воздухом. Его лицо моментально приобрело оттенок спелого помидора.

— Да что ты себе позволяешь, дерзкий щенок?! — начал было он, схватившись за ремень, но закончить фразу не успел.

В этот момент внизу, в цеху наступила мертвая, противоестественная тишина. Станки, которые обычно гудели, как рой рассерженных пчел, замолкли в одно мгновение. А через секунду тишину разорвали голоса. Люди орали, непонятно по какой причине.

Мы с Синицыным замерли, глядя друг на друга. В этом крике не было театральности — это была чистая, неприкрытая беда.

— Софья! — выдохнула я, чувствуя, как сердце проваливается в пятки, — Алексей, не пускайте мальчишку! — и бросилась вниз. Среди общего шума, как разбившийся хрусталь, прозвучал тонкий вскрик.

Снизу доносились звуки ломающегося дерева вперемешку с площадной бранью, от которой у меня кровь застыла в жилах.

В голове набатом била одна мысль: «Только не пожар! Только бы люди были целы!». Но, вылетев на пролет второго этажа, я поняла, что беда пришла не в виде огня, а в облике человеческой злобы. Дыма не было. Зато внизу, в главном зале, где ещё десять минут назад мирно пахло свежей краской и разогретым металлом, царил настоящий ад.

Пятеро дюжих молодчиков в засаленных поддёвках, с короткими дубинками в руках бесцеремонно расхаживали между станков. Один из них, с рябым лицом и тяжелым взглядом мясника, как раз заносил ногу над стопкой свежеотпечатанных листов.

Наш верный Фомич, бледный до синевы, преграждал им путь, раскинув руки, как живой щит. Наши рабочие, стальные ребята, привыкшие к тяжёлому труду, столпились у стен, сжимая в руках разводные ключи и железные пруты, но в их глазах читалось не только негодование, но и парализующий страх перед «официальным» характером этого погрома.