Книга Воронка. Спаси меня, страница 19 – Майя Тень

Он не кричал, не ругался, он даже не матерился, хотя я видела, что какая-то новость выбила его из колеи. Но в его интонациях было столько угроз — не пустых, что даже я поверила им. Тогда и стало совершенно понятно: мягкость — это не про капитана Гордеева, если на его пути встанут отморозки, он одной рукой поставит их на колени и заставить молиться тому богу, которому эти отморозки верят.

После того звонка страшно мне не стало, стало надежнее.

Если я ничего не вспомнила за те дни, что его не было, он начинал сам говорить. Удивительно, но очень часто именно в такие моменты забытые фрагменты всплывали и дружно выстраивались в логичную мозаику.

И когда меня уже готовились выписать через какие-то пять-шесть дней, Гордеев предложил:

— Анна, поздравляю тебя с выздоровлением, эти пять дней — просто контроль, без таблеток, без капельниц, без уколов. Ты все преодолела, и даже очень-очень помогла мне.

— Вы нашли этих воров и убийц? — спрашиваю я, боясь услышать “нет”.

Но чудо не случается. Гордеев говорит другие слова:

— Аня, ты смелая девушка, умная, прозорливая. Предлагаю после твоей выписки не терять друг друга, а вместе идти по следам твоих мучителей. С моей стороны, да и со стороны государства — будет всевозможная защита и поддержка.

— Я? Вы предлагаете мне вместе расследовать это дело? — Я не знаю, радоваться или сердиться, я в каком-то шоковом состоянии.

— Не двадцать четыре на семь разумеется, не будем забывать о состоянии твоего организма. И не тебе, а Вике.

— Какой Вике?

— Можно к тебе, моя хорошая?

Мне нравится голос Инги Сергеевны. Понимаю, работы у нее много, проблем пруд пруди, но иногда она заглядывала в мою палату. Наверное, жалела. Ко мне же кроме Гордеева никто не приходил, а за дверьми сидел охранник. Если б были родные и близкие, пустили бы, я думаю, но их не было. Слава из этого списка вычеркнулся сам, с Лилей я разорвала связи, опоенная философией “Воронки”.

Когда думаю об этом, чувствую себя тусклой звездочкой, что затерялась в бескрайних космических просторах. И бесконечно приятно, что ко мне, такой маленькой, мерцающей в пол силы тянет лучи яркая теплая звезда — Инга Сергеевна. А ещё нравится, как она ко мне обращается, словно мама: “моя хорошая”. И голос — бесконечно мягкий, и руки у неё мягкие, взгляд тёплый.

— Как настроение? Как завтрак? Поела?

Настроение у меня хорошее, несмотря на то, что память потихоньку возвращает все забытые фрагменты последних трех месцев на место. Возвращает так, что выть иногда хочется. И я вою, ночью, под одеялом.

...Сначала вспомнила, как я в первый раз попала в полицию.

Потом — вспомнила, почему я решила туда пойти.

Лишь затем память подбросила фрагменты, которые огнем выжгли из меня веру в человечество, в общество, кажется, навсегда.

Вспоминалось неравномерно, урывками: один ярко-болезненный эпизод, вторая такая же болезненная вспышка. Потом дыхательная гимнастика, которую посоветовала больничный психолог, и боль замирает, а потом утихает.

Первые воспоминания — цветы, яркие пышно цветущие герани, бальзамины, фиалки. Они будто хотят вытащить из какого-то тепло-тухлого, серого болота, которое засасывает, засасывает... Я иду на их зов, но оказываюсь не в своей квартире, не с ними, а в квартире у соседки, бабы Симы. И вот там, в ее квартире, после ее слов я понимаю, что осталась БЕЗ НИЧЕГО. У меня была своя гавань, где я могла переждать и печали-беды, и радости. А вместо этого — я посмотрела тогда на свои руки — вместо этого у меня остались несчастные клочки бумаги, яркие книжки с рекламой о вечном счастье в мире высоких вибраций.