Книга Воронка. Спаси меня, страница 17 – Майя Тень

— Не хочу, Зарин, давай каждый на своем, хорошо? Поменяемся завтра!

Но Зарина не хочет завтра. Ее милое лицо становится кааким-то злым и она бросает:

— Ну и катайся сама, уродина несчастная! — тычет на мою шею с родинкой и мчится вперед. Без меня.

А я не догоняю ее.

Я остаюсь возле магазина.

Наказана за жадность?

Не знаю. Но точно знаю, что маленькая я об этом не думала. Из памяти напрочь исчезает информация, как я доехала до дома, помню, что потом долго плакала.

Сквозь лабиринты памяти бреду дальше. Уже почти взрослая Аня. Последний звонок. Вечеринка у подруги. Первые поцелуи под луной. И везде — шея закрыта либо воротником, либо платком. У меня, оказывается, неплохая фантазия во всем, что касается дизайна одежды. И теперь колкие замечания о родинке прилетают только от сестры, но это я как-то переживу, не страшно.

Слава. Воспоминания о Славе заставляют судорожно вздохнуть.

Я не знала, что так можно любить: сгорая, отдавая всю себя, не представляя жизни без него. Такой любимый, такой родной. От того его слова ранят так больно. Даже когда уже вместе год, два, три — больно. Потому что у меня — страшная родинка. А у него — красивая новая женщина без изъяна. И Слава уходит. И я любуюсь на свои фиалки и бальзамины, которые тоже прекрасны, которые тоже без изъяна. А к зеркалу… подойти страшно.

Есть в воспоминаниях и хорошее, теплое, нежное, но оно как будто далеко, фоном, а вот эти вот болезненные моменты не отпускают от себя, держат покрепче магнита.

А потом в моих воспоминаниях всплывает Степка, и мне хорошо-хорошо. Он будто меня ведет туда, где вечный рай. И Степке все равно на мою родинку. И мне хорошо…

А потом обрыв.

Туман. Зябкий. Ни пройти, ни перешагнуть. Сколько километров протяженности этого тумана — не знаю, кажется, много. А на сколько минут, дней, месяцев, лет он простирается? Тоже не знаю. Но вот этот полицейский, что входит со своим негромким «тук-туком» говорит, что не менее двух месяцев.

Зря он приходит. Мне неудобно, неуютно, я понимаю, что ничем не могу помочь. А он хочет знать. Он не требует, но ждет, что я шагну в этот туман длиною в два месяца и расскажу ему все-все, что там увижу.

А я не могу.

Не хочу.

Моя память словно дверь в мою палату — белая-белая, без ничего, пустая в своей ослепляющей белизне. А он хочет, чтобы я туда плеснула серым, черным, рисовала каракули от руки — зачем так уродовать мою память-дверь? Если б там все было красиво, разве я б забыла это красивое?

Когда я успела стать такой обманщицей? А может, всегда ею была, просто не помню, я же много чего не помню?

Нет, врать я точно не люблю. И врачам не вру, медсестер не обманываю, все противные лекарства принимаю, не мухлюю. Это только этого, капитана Гордеева чут-чуть обманываю.

Ну не то, чтобы обманываю. Скрываю некоторые вещи. Например, что проснулась. А он что-то говорит, что-то спрашивает. И вопросы... очень уж тревожно отзываются они в сердце. Поэтому я “сплю”. Как только дверь в палату за ним закрывается, Аня “просыпается”.

Спалилась один раз. Как стыдно, стыдно, стыдно было перед ним!..

Не ругался, нет. Даже не упрекал. За руку взял, точнее, за ладошку и сказал, что понимает мой страх. Он держал мою ладонь, и я понимала, что действительно боялась, не хотела ничего вспоминать, меня толкали в тот туман, мое прошлое, а я не хотела, не хотела, не хотела туда!!!