Книга Любовь и ярость, страница 38 – Мартин Сутер

— Ты смотри-ка, эк тебя прихватило.

Вся столешница была усеяна эскизами, акварелями, рисунками и набросками углём – и всё это была только Камилла. Одетая, нагая, стоя, лёжа, то целомудренная, то бесстыдная. Некоторые из них – те, что он считал удачными, – были пришпилены к стене.

Ной улыбнулся – немного смущённо:

— Это чтобы не забыть её.

Кати помотала головой:

— Лучше бы, наоборот, забыл.

— Не могу.

— Не могу или не хочу?

— И то и другое.

— И что ты предпринимаешь против этого? Кроме как рисовать, писать и делать наброски?

— Я борюсь.

— Не слушаешься ты моего совета.

— Ты советовала мне оставаться самим собой. А я как раз борец.

Кати вздохнула:

— И что? Есть успехи?

— Он профинансировал её пятидесятипроцентное участие в бизнесе её подруги.

— Браво.

— Я рассматриваю это как ответный удар. Но не как поражение.

— У тебя найдётся пиво?

Он пошёл к холодильнику, зашипели два сорванных колпачка.

— И как ты борешься?

Он указал на стол:

— Средствами искусства. Пока не добьюсь проклятого прорыва.

Они чокнулись бутылками:

— Такая борьба – то, что надо.

Ной с сомнением повесил голову.

— Боюсь, – он указал на множество Камилл, – что всё это значимо лишь для меня.

— Искусство и должно быть таким, в противном случае оно и для мира ничего не будет значить.

— Ты так думаешь?

— Нет. Я это знаю.

— Ой ли?

— Когда ты делаешь это якобы для мира, это маркетинг. И только когда ты делаешь это для себя и мира, это может стать искусством.

Ной немного посмеялся.

— Странно, однажды я сам обвинил в этом своего друга-художника: что он делает маркетинг.

— Кого это?

— Бернарда Химмеля.

Теперь рассмеялась и Кати:

— Не так уж ты был и неправ.

Ной не стал продолжать эту тему. Он сказал:

— Я думаю, мне сейчас не сделать ничего другого, кроме Камиллы. Но не могу же я устроить выставку со стократным повторением одного мотива.

— Тогда сделай инсталляцию. И назови её «КАМИЛЛА». Работа, состоящая из сотни работ.

— Ну-ну, – он саркастически улыбнулся. – И тогда она прибежит ко мне назад.

Кати подняла руки и снова их уронила:

— Может, и не прибежит. Но что важнее: любовь или искусство?

— Без любви нет никакого искусства.

Одной из многих причин, почему он приходил сюда так редко, был запах. Когда Ной достиг возраста, в котором хотел понравиться девочкам ещё и тем, что следил за своей гигиеной, ему стало ясно, что его отец этого не делал. От него пахло средством для бритья, но и немытым телом. И от его одежды пахло так же. С тех пор как мать Ноя уехала, этот запах распространился по всей квартире.

Когда у Рольфа – так Ной называл отца по его желанию – появились первые симптомы болезни Паркинсона и он больше не мог быть стрелком, он переехал в маленький город, в котором вырос, в крохотную двухкомнатную квартиру. Там этот запах стал ещё интенсивнее.

Когда Ной шёл ко входу в трёхэтажный дом с фронтоном, где размещались шесть недорогих квартир, дверь подъезда открылась, и оттуда вышла молодая женщина с грудным младенцем в слинге. Она недоверчиво окинула его взглядом и спросила:

— Вы к кому?

— К своему отцу, Рольфу Баху.

— Ах, у него есть сын? – удивилась она и пошла своей дорогой.

Дверь, в которую позвонил Ной, требовала свежей покраски. Ему открыла женщина средних лет. Он никогда её прежде не видел, вероятно, это была сиделка, в которой его отец с некоторых пор нуждался. Она поздоровалась с ним с сильным балканским акцентом: