Книга Нигилист-невидимка, страница 135 – Юрий Гаврюченков

Водянистые хитрые глазки лизнули его по лицу, словно мокрый язык мёртвой собаки.

— Ежели пану неудобно ходить по улицам, могу сосватать ему добрую бабёнку, которая приютит его прямо в этом доме, пока готовлю ксиву. В лучшем виде!

— Пан любит гулять по улицам, – исполненный нерусского высокомерия Савинков двинулся к дверям и через плечо бросил: – До завтра.

План «деньги, паспорт и в Варшаву» начал претворяться, стоило добраться до денег. На Варшавском вокзале Савинков купил билет на берлинский поезд, благо для этой сделки не требовался паспорт.

«Когда буду творить мемуары, напишу, что бежал через Архангельск, – Савинков гнал от себя тёмный ужас, казалось, прилипший ко всему телу за время пребывания на инфернальной даче. – На пароходе до Норвегии, как Каляев советовал. А петербургский период совсем вычеркну из жизни и постараюсь забыть. Если его вообще получится стереть из памяти, конечно. Прочь из России, прочь из души!»

На дачу, однако, следовало ещё вернуться, а до этого добыть у Пшездецкого динамит, сберегаемый где-то в закромах. «Если только не набрехал для красного словца», – эта мысль тревожила террориста всю дорогу до Песков.

В сумраке петербургского позднего вечера Савинков прокрался во двор с флигелем. Знакомое окошко с треснувшим стеклом светилось на втором этаже.

«Бежал из ссылки, кругом темно. Нигде не светит мне родное окно,» – бывший агитатор «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» проглотил слёзы при мысли, что ему теперь действительно нигде не светит, а самым родным окном, в лучшем случае, будет сиять каморка слесаря Пшездецкого. Такой сделалась участь протестного активиста, вставшего на путь терроризма.

Содрогаясь под промозглым сентябрьским ветром, Савинков надвинул на уши поднятый воротник пиджака, плотнее запахнул отвороты и потрусил к флигельку. В правом кармане тяжело колыхалась бутылка «смирновки», без которой идти в гости к слесарю было бы просто неприлично.

Взбежал по ступенькам и торопливо застучал костяшками. Подул на руки, привёл в порядок костюм. За дверью заскрипели половицы.

Пшездецкий открыл не спрашивая, будто знал, кто там.

— Ну, заходи, – пригласил он.

Савинков прямиком прошёл в комнату, выставил на стол водку. Пшездецкий без разговоров присоединил к ней пару стаканов.

— Каким путями?

— Мимо проходил.

Слесарь добыл огурцов. Порезали на тарелке дольками, по-господски.

— Ну, будь здрав!

— Будем.

Савинков расслабился. В каморке было уютно. С его последнего визита не изменилось ничего. По стенам висели те же картинки из «Нивы». На табуретке возле кровати горела керосиновая лампа. На смятом покрывале лежала корешком вверх раскрытая книжка Луи Буссенара «Жан Оторва с Малахова кургана». Грамотный слесарь следил за новинками.

— Скучаешь? – спросил Савинков.

— Валяюсь помаленьку, – добродушно ответил Пшездецкий. – А ты как?

— Хех, камрад, мне скучать некогда, – агитатор внутри пробудился от глотка водки и с хитрецою проглянул наружу. – Давай ещё по одной, чтоб муха не пролетела?

Залпом проглотив водку, Пшездецкий сунул нос в рукав и втянул полной грудью, занюхал мануфактурной. Выдохнул. Уставился на гостя с выжиданием, пока Савинков закусывал огурцом.

— Как там моя игрушка, стреляет? – спросил, чтобы разбавить затянувшееся молчание.