Книга Нигилист-невидимка, страница 108 – Юрий Гаврюченков

На скулах жандарма задвигались желваки.

— Да вы там у себя в редакции из отцовских костей мыло сварите.

— Иногда мы так и делаем, – захихикал журналист. – В суматохе нашей жизни времени на самокопание не остаётся и склонности к нему не возникает. Зато мы делаем газету, в которой сведущие люди рассказывают интересные вещи.

Из кармана пиджака он, как бы невзначай, достал записную книжку.

— Душман тут. Воздух дико Сперанский, – скривил нос репортёр и повёл жалом на кровавые пятна. – Как считаете, уголовники наворотили аль политические?

— Даже если политические, всё равно преступление уголовное, – жандарм спохватился, когда было поздно, столь умело корреспондент отвёл глаза. – Вот ты жук! Прирождённый провокатор.

— Да, сударь, я провокатор. Провокатор, – журналист скорчил скорбную мину, будто собираясь заплакать, и кривляньем своим окончательно разоружил жандарма, испытывающего без роздыха и сна упадок сил.

— Сам-то как считаешь? – вяло поинтересовался сыщик.

— Пока ничего не могу придумать. Может, их Бог покарал. Яхве обидчив как непризнанный гений, – угодливо закудахтал стрюцкий и немедленно спросил вновь: – Предполагаете участие Раскольника?

— Возможно. Есть, в том числе, и такое предположение. В бесконечном ряду других версий, подчас, диаметрально противоположных.

Репортёр раскрыл книжку и посмотрел на Анненского глазами умного дятла.

— Это была экспроприация или грабёж?

— Пиши в свой сортирный листок, что преступление носило политический характер злонамеренного антисемитского толка, – распорядился жандарм, чтобы не возвращаться к теме Раскольника. – Политические деятели сначала учинят что-нибудь эпохальное, а потом подумают.

— Если постараться, в этом можно усмотреть признаки злого умысла, – карандаш борзописца замелькал по страницам.

— А ты что разнюхал?

— Мне показали трупы, – сообщил корреспондент, записывая. – Погромщики стреляли и рубили, и чем-то тяжёлым били. Банда была из трёх человек. Мужик коренастый, косматый – стрелял, высокий в плаще с капюшоном топором орудовал, а молодой тощий разночинец лампой светил. Потом я в Озерки поехал одну догадку проверить, но она не подтвердилась, а сюда только что вернулся.

— В Озерки? – рассеянно переспросил Анненский.

Озерки…

Александр Павлович попробовал собрать выстроенную было цепочку мыслей, но не восстановил. А ведь озарение мелькнуло так близко! Он помнил, что догадка появилась, но не мог представить, на что она похожа. Прежде за сыщиком такого не наблюдалось. Но и догадок не появлялось на третье утро без сна.

— Ладно, – вздохнул он. – Ходи тогда по дому, расспрашивай, кто что видел и кого подозревает. Они тебе по-свойски расскажут гораздо больше, чем полиции.

— Совершенно верно, – залебезил стрюцкий. – Разговорю непременно. У меня тут родственники!

Анненский шагнул было к выходу из подвала, но остановился как вкопанный, обернулся и с возмущением посмотрел на доносчика.

— Ты, дьявол, совсем бесчувственный?

— Я профессионал, – хвастливо заявил Ежов.

К завтраку вышел пустой костюм. Аполлинария Львовна вздрогнула, настолько пугающей оказалась самодвижущаяся одежда без хозяина. Савинков же заметил висящие в воздухе красные пятна на месте глаз и туманно поблескивающий изгиб носоглотки. Вода, которую Воглев пил после облучения, не меняла коэффициента преломления вровень к воздуху, а именно их тождество, согласно теории Кибальчича, являлось залогом невидимости. Юрист не мог понять научных рассуждений учёной головы и охотно принимал их на веру. Он безрассудно верил во многие объяснения технических диковин, встреченных в подвале, поскольку не имел специального образования и обнаружил отсутствие необходимости вникать в теорию материальной части.