Книга Вне закона, страница 94 – Всеволод Крестовский

Вельтищев слушал мрачно, стоя у стола и низко потупив голову.

— Я думала, – продолжала меж тем Людмила, – я надеялась, что, выйдя за вас замуж, я сумею моей любовью пересилить в вас эту несчастную страсть, что вы наконец очнетесь и вместо спекуляции займетесь честным и достойным вас делом, которое далеко могло бы выдвинуть вас в жизни; я думала, что, любя меня, вы наконец охладеете к бирже; я заботилась не о настоящем, но о будущем, о вашей старости, наконец, о ваших детях, если бы они могли у нас быть, и вот для всего-то этого я и хотела сохранить неприкосновенно ваши нынешние средства; я знала, что они будут сохранны только в моих руках; говорю вам, я знаю ваш характер – потому-то мне и пришлось действовать с вами так настойчиво, так круто. Вот вам объяснение моих поступков! Теперь же взгляните на ваши! Ваши поступки относительно меня – ряд самых низких интриг, из которых каждая – самое жестокое оскорбление! А я, Платон Васильевич, никому не прощаю оскорблений, поэтому мы с вами еще посчитаемся!

Людмила поднялась с места.

— Я думаю, что с этой минуты между нами все уже кончено! – решительно объявила она Вельтищеву. – Оставайтесь с вашими деньгами, а я останусь с моими документами. Но чтобы обезопасить себя от ваших интриг и покушений, я завтра же уезжаю из Петербурга. Куда? – это пока вам не будет известно, но вы вскоре обо мне услышите!

И Людмила спокойно вышла из кабинета.

Вельтищев долго еще стоял у стола понурив голову, как словно бы столбняк нашел на него. Ни проблеска мысли, ни движения какого-либо чувства не было заметно на его бледном, омраченном лице. Он весь был подавлен, уничтожен, ошеломлен и не успел еще очнуться.

Но вот он, крепко стиснув челюсти, злобно заскрипел зубами и с дикою тревогой огляделся вокруг. Под руку подвернулся ему стул – он с бешенством хватил его об пол и разломал в куски.

Лакей прибежал было на шум, но Вельтищев так сверкнул на него глазами и таким голосом крикнул «вон!» – что тот опомнился только в своей комнате.

На стене у Платона висел большой фотографический портрет Людмилы, прекрасно иллюминованный акварелью.

Вельтищев случайно взглянул на него, и, вдруг сорвав его со стены, грянул об пол изящную ореховую рамку, и злобно стал мозжить каблуками стекло и топтать портрет любимой женщины.

Это было жалкое, бессильное мщение.

Спазмы стали душить его грудь и горло. Вцепившись руками себе в волосы, он бросился ничком на широкую оттоманку и зарыдал. Рыдания душили его, но слез не было. Он грыз зубами бархатную подушку и весь дрожал конвульсивною дрожью в жестоком истерическом припадке.

«Раб… раб… теперь уже все кончено… теперь уже раб ее навеки!» – смутно мелькала страшная мысль в пылавшей голове Вельтищева.

Вельтищев никогда еще не проводил таких мучительных, бессонных часов, как нынешней ночью. Исступление, злоба, отчаяние, яростное желание убить Людмилу – и уже не из-за денег, а просто из мести – все эти чувства сменялись в его душе одно другим, пока их бурный наплыв не одолел, не обессилил его окончательно. Утомленный, разбитый и нравственно, и физически, он пришел наконец в какое-то отупение, словно бы лишился способности мыслить, чувствовать и понимать что-либо. Это была крайняя степень моральной усталости и изнеможения. Но это состояние принесло ему с собою и долю необходимого покоя. С туманом забытья явился тот глубокий, глухой, мертвый сон, которым только и могут спать крайне утомленные люди.