Книга Вне закона, страница 97 – Всеволод Крестовский

— Господи!.. Да ведь не убью же я вас!..

— Как знать! Разве вы на это не способны?

— По крайней мере, в настоящую минуту!.. – горько усмехнулся он. – И наконец, ведь рядом же с вами будет эта женщина… дверь не заперта… Людмила! – обратился он к ней вдруг с самою искренней, порывистой мольбою. – Пойми, мне надо, надо говорить с тобою… Сжалься!.. Ты не знаешь… я… я слишком жалок и несчастен в эту минуту!.. Не откажи мне!

Последовала минута колеблющегося раздумья.

— Пожалуй, быть по-вашему! – усмехнулась она. – Собственно, для того, чтобы вы не думали, будто я и в самом деле трушу перед вами, страшусь вас… Войдите!

И она затворила дверь за вошедшим Вельтищевым.

— Смотри и считай – они все налицо! – сказал он, положив перед ней на стол свои пачки.

Та отказалась.

— Людмила! Что ж это значит?

— Вам уже объявлено мое вчерашнее решение.

— Но что ж ты хочешь делать?

— А это уже мое дело, в которое я вовсе не намерена посвящать вас.

Вельтищев замялся и замолчал.

— Ты уезжаешь? – сказал он после минуты смущения.

— Как видишь.

— Куда же ты едешь?

— Это до вас не касается.

— Но возьми же, по крайней мере, деньги-то!

— Можете оставить их при себе!

— Но ведь ты же сама желала иметь их у себя?!

— Да, до вчерашнего вечера; до тех пор, пока еще не считала вас для себя чужим и враждебным человеком.

— Людмила, я не враг! – горячо и с глубоким чувством заговорил Вельтищев. – Я не переставал любить тебя, хотя минутами – признаюсь – я глубоко тебя ненавидел… Я и теперь люблю тебя, как прежде, но… ты со мною так круто, так жестоко повернула с этими деньгами, ты так неожиданно и сразу захотела взять надо мною нравственный верх, сломить, уничтожить всю мою личность, мою самостоятельность, что я не мог подчиниться тебе с первой же минуты: против этого вопияло и самолюбие, и эгоизм, и все мои расчеты… Ведь согласись, что ты же первая обманула мое доверие, ты захотела сделать из меня раба, а против этого заговорила вся моя душа, восстала вся моя натура. Я должен был бороться; пойми ты это – должен! Я не мог уступить без борьбы, пока у меня была еще хоть искра надежды… Я лгал, я притворялся, я обманывал – все это так, но я считал, что в этой борьбе наши оружия равны: ты употребила надо мною нравственное насилие, я употребил интригу и думаю, что насчет оружия мы сквитались. Но теперь… теперь я признаю себя побежденным. Мне больно и горько это сознание, но я говорю искренно – так искренно, как, может быть, никогда еще не говорил в моей жизни. Я сознаю, что ты умнее, ловчее, прозорливее меня, гораздо сильнее меня волей и характером, – и я готов подчиниться тебе… Теперь я сам признаю твою власть надо мною и молю тебя: прости меня!

Он порывисто схватил ее руку и молящим взором жадно ждал ее слова, ее решения.

— Две недели назад, – неспешно заговорила Людмила, равнодушно высвобождая свою руку, – вы с такой же точно покорностью, с таким же смирением умоляли меня не простить, а пощадить вас, после того как вам не удалось задушить или застращать меня, – и я вам поверила. Теперь вы молите о прощении, но… я уже не могу более верить вам. Какое ручательство можете вы дать мне в том, что, выйдя за порог этой квартиры, вы тотчас же не начнете против меня новых интриг и козней?

— Мне уже нечего более начинать! – пожав плечами, покорно склонил он голову.