Книга Вне закона, страница 214 – Всеволод Крестовский

— Oh, c’est une sainte!^[19] – co вздохом умиления говорили о ней светские дамы благотворительного пошиба.

— Да, да, святая – святая женщина! – в сочувственно-минорном тоне вторили им мужчины той же закваски.

История наша почти кончена. Автору остается только сказать несколько слов о дальнейшей судьбе героев этого повествования, прежде чем расстаться с ними окончательно.

* * *

Обстоятельства Людмилы и Платона Вельтищевых достаточно хорошо известны уже читателю из предыдущей главы: супруги эти преуспевают во мнении света, но несут свою домашнюю каторгу.

* * *

Экс-балерина сполна получила с дочери двадцать пять тысяч, по документу, которым было куплено ее материнское молчание. Этот куш весьма поднял благосостояние матушки. Изгнанная из дому Людмилы, она возненавидела ее всею душою и никогда не упускает теперь случая с прискорбием пожаловаться на растление нашего века, в который дети утратили всякое почтение и любовь к родителям. С этой темы разговор переходит у нее обыкновенно на «подлую Людмилку», которую она начинает «честить на все четыре корки», и это занятие доставляет неизъяснимое наслаждение ее оскорбленному сердцу. Впрочем, при случае Ольга Романовна не прочь и потщеславиться; тогда она с выразительным ударением произносит фразу: «мой зять, генерал Вельтищев» или «моя дочь, генеральша Вельтищева», и затем обыкновенно следует какой-нибудь рассказ соответствующего свойства. Она произвела их в генералы и очень довольна этим производством собственного изобретения – «потому, мой друг, если и не настоящий генерал, так он уже очень близится к штатским генералам, а это ведь почти все единственно!». В довершение своего благоденствия Ольга Романовна открыла гласную кассу ссуд, в которой ее былой и присяжный поклонник, еще недавно страдающий бессапожием, занимает место конторщика и ценовщика, а потому и ходит в приличных сапогах и в бархатном пиджаке: Ольга Романовна всегда ведь отличалась великодушием.

* * *

О Валерьяне Коробове – ни слуху ни духу. Неизвестно даже, дошел ли он до места своей каторжной работы, а в обществе успела уже исчезнуть и самая память о его эфемерном «политическом деле».

* * *

Зато г-н Антизитров благоденствует. Он организует в Цюрихе какое-то общество, которое «все взъерепенит и пошлет к черту, а наместо всего будем мы». Он очень любит дружиться с полячками и жидками, подделывающими русские ассигнации, а в то же время есть основания думать, что надлежащие секретные сведения о русских студентках и о прочих материях подобного свойства доходят в Петербург через обязательное посредство г-на Антизитрова. Впрочем, это нимало не роняет его в глазах почитателей.

* * *

Что же касается барона фон Шнитцли, то, кажется, нечего и говорить, что после «Вельтищевского дела» адвокатская репутация его, препрославленная обязательным Цемшем, сделалась еще блистательней. Его осаждает масса клиентов, несущих ему богатую жатву. Каждый шулер, каждый светский плут говорит о нем не иначе как с восторгом, ибо заранее уже чует в нем своего спасителя «во имя прав человека». Тысячи – одна за другою – изобильно перепадают в бессребреные карманы адвоката, «знаменитого своею честностью». Его квартира, экипажи, ужины и любовница сделались еще роскошнее, и при всем этом, как человек твердых принципов, он неуклонно остается Гамбеттой непримиримым.