Онлайн книга «Вне закона»
|
Между тем эти двести пятьдесят тысяч не давали ему покоя. Вместе с ними в нем проснулась с новою силою старая жажда быстрой и богатой наживы. Двести пятьдесят тысяч казались ему относительно еще вовсе не бог весть каким богатством. Старая и самая заветная мечта – быть миллионером, ворочать громадными суммами и грандиозными предприятиями – снова закралась ему в голову и стала улыбаться такою радужной надеждой, что Платон не выдержал и стал опять играть на бирже. Он мечтал о том, чтобы бросить на жертву жадной Людмиле все свои прежние, отнятые ею средства, составить новое, громадное и ни от кого не зависимое состояние и тогда уже зажить себе новою, широкою жизнью вполне независимого человека. «Тогда, – думал себе Вельтищев, – тогда я принесу эти двести пятьдесят тысяч обратно к несчастной Ирине и умолю принять их от меня, открою ей, что я воспользовался ими нечестно, обманом получил их вторично, покаюсь во всем перед нею и выпрошу себе прощение…» Эта последняя мысль сделалась в то время его единственною утешительной надеждой – и точно, сначала биржевое счастье как будто улыбнулось ему довольно приветливо. Людмила все это знала, догадывалась, следила, шпионила за ним и злилась, терзаясь мыслию и страхом весьма возможной и близкой утраты своего раба, терзать которого ей было так сладко и отрадно. Но биржевое счастие непрочно и потому скоро опять повернулось спиною к своему алчному искателю. Платон стал терять на бирже довольно крупными кушами, но не имел характера остановиться вовремя. Лихорадочное чувство крупного азартного игрока и обаяние заветной мечты пересиливали голос благоразумия, и вот, рискуя все более, все отважней, в один прекрасный день он чересчур уже зарвался и вдруг… снова очутился нищим, проиграв почти все до копейки. Волей-неволей пришлось снова безусловно покориться Людмиле, снова выпрашивать у нее карманные деньги и сносить оскорбительные собственноручные ее уплаты по счетам портных и сапожников. Он стал было на стороне делать кое-какие долги. Людмила узнала об этом, вывела ему отвратительную сцену, с воем и хныканьем уплатила по векселям и пригрозила опубликовать в газетах, что она за него более не плательщица, если подобные проделки еще впредь когда-нибудь повторятся. Платон Васильевич по обыкновению струсил скандала и, с проклятием в душе, покорился. Между тем все это было закулисной стороной его домашней жизни, которая, при известном такте супругов, всегда ускользает от равнодушного внимания света, среди его общественного коловращения. Людмила сумела устроить так, что светские знакомые думали, будто это самое достойное и счастливое супружество. Вельтищев почти по необходимости должен был ввести свою супругу в ближайший круг своих знакомых, а оттуда она уже сама, без посторонней помощи, успела проложить себе дальнейшую дорогу. За глаза и при посторонних она и не говорила о своем муже иначе как только с уважением и похвалою, показывая вид, будто оба они вполне наслаждаются семейным счастием, – а в свете если и сомневался кто в этом счастии, то все-таки каждый притворялся, будто верит ему безусловно. Так как для Людмилы Сергеевны навсегда уже исчезла надежда на цикл своих собственных поклонников и вздыхателей, то ей не оставалось ничего другого, как только пристроиться к тому кружку светских биготок, которые высший тон свой и высшее наслаждение полагают в фарисействе всякого рода, в ханжестве и в душеспасительных беседах, в облюбовании собственной добродетели, в косвенном праве читать иногда мораль молодым женщинам и молодым людям и в праве беспощадно казнить своим высоким презрением всякое увлечение хорошенькой женщины. Теперь в глубине души своей она чувствовала непримиримую ненависть к тем из них, на которых глухая светская молва указывала как на счастливых обладательниц чьего-либо сердца. Людмила Сергеевна сделалась светскою благотворительною дамой и играла эту роль с таким совершенством, что ее в самом скором времени избрали даже вице-президентшей одного из дамских филантропических комитетов, и эта роль как нельзя более пришлась ей по мерке. |