Книга Вне закона, страница 121 – Всеволод Крестовский

— Погоди ты, «пальтишко»! – серьезным тоном остановил его приятель. – Первым делом вовсе не пальтишко, а то, что от тебя потребуется. Если комитет выдал тебе пособие, то это вовсе не с благотворительной целью – мы ведь не филантропическое общество, а выдано оно тебе затем, чтобы ты употребил его сообразно целям организации.

— Что же я должен делать? – спросил опешенный Коробов.

— А вот что-с. Во-первых, ты обязан немедленно приискать себе маленькое помещение в каком-нибудь уединенном месте, лучше всего за городом, на даче; займи эдак комнатку, две, не более, и найми ее на собственное свое имя, а еще лучше на чужое… Я уж доставлю тебе самый правильный, самый законный фальшивый паспорт: у меня ведь этого добра целая коллекция! Нанимая, можешь объяснить там дворнику или хозяину там, что ли, что переезжаешь за город по бедности, потому как человек ты рабочий, а в городе квартиры нынче дороги – вот и конец! Можешь, пожалуй, прибавить, что тебе обещано место на какой-нибудь соседней фабрике или заводе, так ты-де, в ожидании места, и хочешь поселиться на даче, чтобы было и поблизости, и подешевле. Это, так сказать, формальная, показная сторона дела.

— А непоказная? – спросил Коробов.

— А непоказная состоит в том, что, по велению комитета, ты получишь через меня маленький ручной станок и шрифт, перевезешь его, в ящиках, под видом собственного имущества, в твою будущую мурью, установишь его как следует и займешься набором и печатанием прокламаций к работникам.

— К работникам? – переспросил Валерьян. – К каким работникам?

— Ну мало ли их к каким! Заводов – слава тебе, тетереву! – под Петербургом вдосталь!.. Ну хоть к работникам Путиловского завода, что ли! – все равно к каким! Вообще к русским работникам.

— А какая же прокламация? – осведомился Коробов.

— Текст я получу в комитете и тогда продиктую тебе, ты с него и станешь набирать.

— Но… как же это? – раздумчиво и как бы сам с собою проговорил Валерьян, устремляя в сторону взор, исполненный некоторой нерешительности.

— А так же! – строго, твердо и пристально уставился ему прямо в глаза г-н Антизитров, заметивший это колебанье. – Так же, мой милый! Отговорок нет, сомнения не допускаются! Тебя никто не тянул к нам – сам пошел, по собственной воле, значит и исполняй беспрекословно все, что тебе указано! Хоть бы родную мать убить пришлось, и от того не смеешь отказаться! Я ведь предупреждал, я вперед говорил тебе, а теперь уже поздно! Теперь или молчи и делай, или смерть! Другого выбора нет тебе!

Коробов решительно подал ему руку.

— Я от своих слов не отказываюсь… Я все исполню, что требуется! Можешь быть покоен! – сказал он другу, как человек убежденный и чувствующий, что корабли его сожжены и все пути, кроме одного, уже отрезаны.

— Вот так-то лучше!.. Молодец, по крайней мере!.. А теперь будем есть, пить, ликовать и жуировать, пока до завтра! – весело воскликнул г-н Антизитров, хлопнув по плечу своего приятеля.

По Петергофской шоссейной дороге, которая остается почти заброшенной с тех пор, как вблизи ее протянулся железный путь, стоят в зелени старых деревьев ряды барских дач былого времени. Многие из них еще живо помнят дни Екатерины, Павла и Александра, сохраняя не только на своей внешности, но даже и во внутреннем убранстве характер этих эпох. Во времена оны Петергофская дорога кипела жизнью и юрким движением; там, бывало, гремели гвардейские оркестры, трещали фейерверки, блистали иллюминации, глядеть на которые стекались многочисленные толпы горожан; туда же, в эти барственные приюты, стремился и весь фешенебельный Петербруг. Императрицы и великие князья посещали эти блистательные праздники, которые задавали им Завадовские, Мятлевы, Шереметевы… Теперь уже не то. Прежняя жизнь отошла в вечность, дачи опустели, сады и парки заглохли, пруды подернулись плесенью, деревянные постройки приходят в разрушение, нет ни прежней жизни, ни движения, и если бы не несколько фабрик да заводов, около которых видна еще кое-какая жизнь рабочего населения, то Петергофская дорога и совсем бы заглохла.