Книга Круговорот и тени, страница 241 – Джин Родман Вулф

— Ну, – говорю, – в тебе-то, Сцилла, уж точно хорошего мало.

— Девочка… Хор-рошая!

— Ага, – говорю, – конечно.

Правду сказать, я надеялся, что она оставит за главного птицу и больше уже вперёд не полезет.

— Ты – хор-роший? Копыто – хор-роший? Как Шёлк?

Я рассудил, что дурачком притворяться – кто, дескать, такой Шёлк? – без толку. Кто такой Шёлк я, лохмать его, знал прекрасно.

— Нет. Он куда лучше. Мне таким в жизни не стать.

— Твой папаша? Говор-рить ложь!

— Если он всем расскажет, кто он таков, его захотят кальдом сделать, и Кречет его прикончит.

— Хор-роший Шёлк!

С этим она расхохоталась – булькающе, визгливо.

— А ты, Сцилла, существо скверное, – ответил я. – Лучше б рыбу, что ль, половила…

— Он – убить? Убить папаша.

— Вряд ли, – ответил я.

— Девочка – хор-рошая! Убивать – нет!

— Ну да, конечно! А кто хотел, чтобы Чистик прикончил того старого рыбака? Я ж читал, я всё помню!

— Человек – мой!

— Может, и так, – ответил я, – но мне-то ты не хозяйка.

Тут она снова захохотала и разозлила меня не на шутку.

— Людей, – говорю, – в собственности иметь нельзя никому, а если уж так выходит, убивать того, кем владеешь, уж точно нельзя, если он чего-нибудь ужасного не натворил. Кроме того, ты и собственного отца пыталась прикончить. Потому-то теперь и прячешься. Пыталась, а кабы добилась своего, убийцей бы стала. Хотя, по-моему, ты убийца и есть.

Птица присвистнула, и я подумал, что Сцилла, наконец, убралась. Начали мы пересвистываться снова, а потом она и говорит:

— Мы – рабы. Пас – хозяин.

— Вот и Жила то же самое постоянно твердил, – заметил я.

Кажется, Сцилла здорово удивилась.

— Кто?

— Ещё один наш брат. Старше, чем мы со Шкурой. Отец говорит, он до сих пор жив-здоров, на Зелёном живёт, пару мелких растит… вот он сколько раз именно так и говорил. Наш настоящий отец старался его к делу пристроить, на мельнице чтоб помогал, и ссорились они из-за этого – жуть. Либо Жила брался за какую-нибудь работу, начинал, а потом удирал, так что заканчивать приходилось отцу или нам со Шкурой.

— Как раб! – Похоже, это задело её за живое. – Пас – говорить. Я – делать.

— Ну, он всё ж отцом тебе был, – напомнил я. – Кормил тебя, одевал-обувал… опять же, крышу над головой обеспечивал.

— Корм – я! Съесть овца. Съесть мальчишка.

— Прямо как Джугану.

После этого она на время предоставила вести разговор птице, и я начал подзывать птицу к себе, но птица и слушать об этом не пожелала.

— Сквер-рный мальчик! Нет! Нет!

Довольно скоро мне это надоело. Отдал я риф на гроте, подобрал его чуточку.

— Убить птица?

— Думаешь, я сверну твоей птице шею, если поймаю? – удивился я.

— Да!

Я только сплюнул.

— Ты убить!

Я показал птице пулевое ружьё.

— Видишь? Хотел бы я тебя прикончить, так просто пристрелил бы твою, лохмать её, птицу да выкинул за борт. Всех дел на десять секунд. Только я стрелять в неё не собираюсь. И шею ей сворачивать тоже. Во-первых, птица отцовская, а ты её, выходит, украла. Кроме того, если мне кто-то не нравится, это ещё не причина непременно его убивать. Слышал я, у вас, у богов, так и заведено, но я не такой, как вы.

— Надо – нет, – отвечала она. – Я умереть.

— Понятное дело. Когда птица своё отживёт.

— Нет, уже завтра, – поправил меня Джугану. – Разве раджан не сказал тебе?