Книга Круговорот и тени, страница 106 – Джин Родман Вулф

— Ну, знаешь, уйма народу не уступила бы нипочём.

— Разумеется. Поэтому, не считая множества прочих соображений, я и назвал Свина, способного на этакие поступки, человеком исключительной доброты. Правда, говорить такое, собираясь улечься на позаимствованное у тебя одеяло, пожалуй, бестактно, однако я вовсе не намеревался в чём-либо тебя упрекнуть – и в мыслях не имел ничего подобного. Позволь, Выжлец, я скажу кое-что личное? Ничуть тебе не в обиду?

— Сделай одолжение, – кивнул Выжлец, сворачивая одеяло на новый лад.

— Что ж, хорошо. Будь у тебя всего одно одеяло, ты мог бы обнаружить нечто исключительное в себе самом. И, полагаю, изрядно бы удивился, однако меня не удивил бы нисколько. Поверь, нисколько.

Выжлец хранил молчание, пока не расстелил у огня собственное одеяло.

— Да, Бивень, да… вправду личное, причём очень лестное для меня. Позволь, я тоже скажу тебе кое-что в том же роде? Правда, тебе-то оно лестным, я так думаю, не покажется… наоборот, не рассердить бы тебя чересчур.

— Остер-регись! – воскликнул Орев.

Хозяин Орева дотянулся до его спины, нежно пригладил ладонью глянцевитые угольно-чёрные перья.

— Кого из нас ты остерегаешь, Орев?

— Тебя, я уверен, тебя. Думает, я собираюсь втянуть тебя в какой-нибудь… э-э… сговор против Свина. Нет, ничего подобного.

— Прекрасно.

— Я просто хотел сказать: ты мне по сердцу пришёлся. Очень даже по сердцу. И мне, и Пижме. А Свин…

— Что Свин?

— Ладно, чушь это всё.

Вздохнув, Выжлец улёгся на бок и устремил взгляд в огонь.

— Болтаю я чересчур много. Оно, конечно, не единственный мой изъян, однако худший, и одолеть его труднее всего. Спокойной ночи, Бивень.

— Подожди. Будь добр, подожди. Возможно, то, что ты собирался сказать, очень и очень важно. Без шуток. Ты спросил позволения сказать и получил его, так говори же. Пожалуйста. Сделай мне одолжение.

— Ты собирался рассказать, что божок тебе велел сделать, да так и не рассказал. Обмолвился только, что слушаться его не намерен. Как насчёт этого?

— Не рассказал? Поверь, я не нарочно. Давай расскажу сейчас, а ты расскажешь, что собирался сказать о Свине? Для меня это действительно важно – тут я, повторюсь, нисколько не погрешил против истины.

— Ладно, идёт. Чего хотел от тебя божок?

— Чтоб я, обойдя город, известил всех: улетать больше никому не позволено. Оставшимся, дескать, велено отстроить заново подземелья под городом и по возможности привести посадочные шлюпки в исправный вид.

— В исправный вид привести, но не улетать?

— Совершенно верно.

На этом он и умолк.

— А чего ради, божок не объяснил? – выдержав долгую паузу, но так и не дождавшись продолжения, спросил Выжлец.

— Дабы снова отправить Круговорот в полёт. Признаться честно, каким образом этого можно достичь, я не знаю, но и о том, как его запускали в полёт изначально, тоже сказать ничего не могу.

Тут разговор вновь надолго прервался, и затянувшееся молчание снова нарушил Выжлец:

— Наверное, такова воля богов.

— Возможно. Об этом божок не сказал ничего, но – да, вполне вероятно, так оно и есть.

На сей раз карканье Орева могло с равным успехом оказаться и сочувственным, и скептическим.

— Однако ты, Бивень, делать, что велено, не собираешься? Так ведь сам и сказал.

— Да, помню… – Улёгшись на спину поверх одолженного одеяла, он вытянулся во весь рост и запустил пальцы в бороду. – Сказал, поскольку это чистая правда. Не собираюсь. Не стану повторять уже сказанного, добавлю только одно: сила и рост не наделяют какими-либо моральными правами никого. Человек сильный – к примеру, тот же Свин – вполне может принудить нас к повиновению, однако мы вправе ему воспротивиться, если сумеем.