Онлайн книга «Круговорот и тени»
|
Прочь из города бреду я — Вслед не глянет, не махнёт… Что ж я? Думаешь, тоскую? Ну уж нет! Наоборот! Им, красоткам, веры нету, Горький опыт не соврёт. Тёмные волосы, заплетённые в уложенные венцом косы, вмиг разбивающая сердце улыбка. Мандола играет не слишком-то хорошо, а нежный, негромкий голос не блещет богатством нот, и всё же… и всё же… Вон фонтан и садик милый, За окном девчонка шьёт, Ну, дерзай! Собраться с силой, Да на яблоньку! Вперёд!.. А красоткам веры нету, Горький опыт не соврёт. — Петь – нет, – пробормотал Орев, тоже отнюдь не певец. – Плакать – нет. Стар уже я, в путь пора мне, Расставание грядёт, Не горюй: тебя прекрасней Не видал круговорот! А красоткам веры нету, Горький опыт не соврёт. — Бедный Шёлк! Сев, он тихонько поднялся на ноги, сдвинул в огонь огарыши сухих веток, прислушался к дыханию Выжлеца, рассудил, что тот ещё не уснул, и снова улёгся на одеяло. — Патера? Патера, ты уже встал? (Это он – Бивень, зовущий Шёлка снизу, из-под окна спальни.) — Да, но патера Щука, по-моему, ещё спит. Говори тише. (А теперь он – Шёлк, ответивший из окна.) — …Мать говорит, умирает. За тобой меня прислала. Преклонив колени возле кровати, он начал молитву, а Шёлк, взмахнув чётками, начертал в воздухе символ сложения, опустился на колени рядом с молящимся мальчишкой, забормотал над серолицей старухой в постели слова Прощения Паса: — Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, дочь моя, от всех грехов. Вспомни же слова Паса, рёкшего: «Повинуйтесь воле моей, живите в мире, плодитесь и размножайтесь, и да не потревожит никто из вас печати моей. Так избежите вы моего гнева. Придите ко мне доброй волей… — Придите ко мне доброй волей… Придите ко мне доброй волей… Умирающая, не отрывая головы от подушки, поворачивается к ним лицом. — Крапива? Где Крапива? Крапива… Крапива, поднявшись, берёт умирающую за руку. — Здесь. Здесь, бабушка, здесь, с тобой. — Я любила тебя, Крапива… — Знаю, бабушка. Я тебя тоже люблю. Как странно видеть всё это разом двумя парами глаз! — Крапива… Хочу, чтоб ты знала: тебя любили. Помни об этом, не забывай. Помни, Крапива: если кто-то когда-то тебя любил… может, полюбит и ещё кто-нибудь. Слова эти эхом, снова и снова, зазвучали в ушах: «Может, полюбит и ещё кто-нибудь…» Тут он моргнул, проснулся… но, может, это лишь продолжение сна? Совладав с сомнениями, он, наконец, поднял голову, сел и немедля затрясся от холода. Огонь в камине почти угас. Укутавшийся одеялом Выжлец дышал глубоко, мерно. Орев куда-то пропал. — Ты что, патера, пешим ходом отсюда собирался идти? – заговорил Кровь. – Мой глиссер доставит тебя обратно. Расскажешь кому о нашем соглашеньице… Через этот самый приёмный зал они, препровождаемые Мускусом к пневмоглиссеру с тривигантским шпионом по имени Улит за штурвалом, брели бок о бок, покачиваясь на ходу, причём он – да нет же, патера Шёлк! – изо всех сил старался держаться рядом с Кровью, чтоб Кровь не заметил азота Гиацинт, заткнутого за брючной пояс у поясницы и прикрытого рубашкой. А вон оттуда, сверху (не сразу и разглядишь), он оглядывал этот зал и гостей Крови, людей средних лет в строгих вечерних костюмах, выпивавших, беседовавших, пока кровь из разодранного белоглавым плеча незримо текла, капала на ковры… |