Книга Княжна-попаданка. Между Русью и Степью, страница 43 – Александра Каплунова

Я на старика глянула, тот затылок почесал от неловкости.

— Все так, матушка. Забыли вписать, когда телегу с дальнего поля приняли. Там кобылка захромала, мы ее кинулис разгружать, а про тетрадку…

Я кивнула ему и чуть махнула рукой.

— Но нашли, вписали, свели, — теперь уж все закивали, видя систему. — Вот в том и сила, чтобы не воров искать или друг на друга пенять, а в том, чтоб учет с контролем вести с двух заинтересованных сторон.

И ведь всего-то делов-то было. Не в одну книгу писать, да абы как и еще и в уме половину держать, а с двух сторону одним учетом вести. Проще некуда.

Арслан листал молча. Разглядывал записи, потом поднял на меня глаза, и я внутренне подобралась.

— За седмицу до твоих книг, — сказал он негромко, — амбар недосчитывался по три-четыре меры в день. Я думал — мыши да гниль. — Он усмехнулся одним уголком рта. — Мыши, стало быть, на двух ногах ходили.

— И в ворота выходили, — поддакнула я. Воришек я навидалась там, в прошлой своей жизни, столько, что нюхом чую. И тут таких хитро…лапых тоже ловить еще придется. Но то вторым этапом пойдет.

— Заводи третью книгу, — сказал он вдруг. — На скот и на сено. Раз уж у тебя так складно выходит.

Вот оно! Я и не сдержала улыбки. Дверь в хозяйство мне не приоткрыли — ее мне распахнули настежь!

Арсалн, мою улыбку завидев и сам заулыбался широко. По нраву пришлось, что жену будущую так порадовал. Ну и мне теперь надо не подвести.

С того дня меня будто прорвало. Или, вернее, прорвало хозяйство — оно копило болячки годами, а тут нашлось кому ими заняться.

Колодец во дворе был — слезы. Воду таскали бадьей на веревке, веревка вся в узлах, тащится тяжко, бабы надрывались. Сперва-то я думала, что надо просто на новую заменить, но мне объяснили — все равно порвется. Колодец-то глубокий, стенки неровные. Пока за веревку вверх тащат, все за что-то цепляют. Ой, ну ерунда, да и только.

Я выпросила у оглана здешнего кузнеца, Михея, угрюмого русского мужика с руками-клещами, и нарисовала ему ворот. Простой, с рукоятью и зубчатым стопором, чтоб бадья назад не сорвалась. Михей сперва глядел на мои чертежи, как на бесовские письмена, потом крякнул:

— А ить выйдет, — и сладил за три дня. Бабы, что прежде воду таскали, чуть мне руки не целовали.

За колодцем пошла кухня. Я развела по местам, где что хранить, чтоб крупа не отсыревала рядом с соленьями, чтоб мясо не лежало там, куда солнце бьет. Завела черед: кто когда у печи, кто воду носит, кто дрова. Бабы поначалу ворчали (при прежней-то воле каждая сама по себе кудахтала), а как поняли, что теперь не все на одну валится, притихли.

И тепло. Я растолковала, отчего в трапезной из всех щелей дует, и велела проложить пазы мхом да обить лавки у самой стылой стены. Мелочь. А оглан, зайдя как-то вечером, повел носом и хмыкнул:

— Теплее стало, — и поглядел на меня так, что я едва половник не выронила.

Айбике, если не считать ее “нейтралитета” в отношенческом конфликте с Лейлой, окончательно сделалась мне союзницей. Уговор наш держался крепко: я сняла с ее плеч хозяйство, она с моих — все то, в чем я была как слепой котенок: здешние обычаи, кому поклониться, кого обойти, чье слово что весит.

Да и бардак-то здесь царил именно потому, что слишком уж сильно смешались культуру. При том разобраться кто из них что в итоге делает — не сумели. Так и тянули все в разные стороны, как лебедь, рак и щука, а воз на месте оставался.