Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 389 – Ксения Соболева

— А главный зал?

— Открыт. Но теперь впускает не всех. Только тех, кто идёт не принуждать память. По крайней мере, пока.

— Значит, он сам стал свидетелем?

— Скорее совестью здания, — сказала Лиор. — Наконец-то у этой древней коробки появилась хоть какая-то моральная функция.

Тарен осторожно поднял палец.

— Строго говоря, моральная функция была изначально, просто её—

— Нарв, я сегодня слишком устала для строгости.

— Понял. Откладываю.

Я села на свободный край стола. Никто не сказал, что там нельзя сидеть. Возможно, старый архив бы возмутился. Новый терпел.

— Что с Эвелиной? — спросила я.

Лиор перестала писать.

— Под охраной. И под лекарским наблюдением. Её отец пытался добиться перевода в домовую палату, но после её показаний это невозможно. Она сама просила не оставлять её с Роанами.

Я кивнула.

— Она даст письменные показания?

— Уже начала. Срывается, путается, иногда отказывается продолжать. Потом возвращается. Это будет долго.

Долго.

Вот слово, которое всё чаще заменяло «конец».

Справедливость будет долгой. Перестройка академии будет долгой. Суды будут долгими. Память погибших будет собираться годами. Полукровки не станут свободными за один день, потому что даже снятая цепь оставляет привычку держать руки близко к телу. Высокородные не перестанут быть высокомерными только потому, что печати показали им позор. Некоторые станут злее. Некоторые осторожнее. Некоторые честнее. Каэль не станет безупречным только потому, что встал против Сарвена. Я не стану мудрой хранительницей только потому, что открыла главный зал. Нира не перестанет бояться. Тарен не перестанет прятать тревогу в сухие формулировки. Лиор не перестанет ругаться. Гравен не перестанет угрожать полу столовой чужими телами. Жизнь, в отличие от легенды, не закрывается на красивой странице.

Но первый большой круг действительно завершался.

Я почувствовала это, когда вышла из архива и увидела Каэля.

Он стоял в конце коридора у окна, в тёмном простом мундире без ректорской цепи. Запястье перевязано, лицо всё ещё слишком бледное, но спина прямая. Не как у человека, который снова надел власть. Как у того, кто учится стоять без неё. Рядом с ним не было охраны. Не было свиты. Не было секретарей. Только открытое окно, серое небо и башни академии, на которых больше не горели старые советские метки.

— Вам разрешили ходить? — спросила я.

Он повернулся.

— Нет.

— Лиор знает?

— Предполагаю, что уже чувствует.

— Значит, жить вам недолго.

— Я рассчитывал успеть поговорить до казни.

Я подошла ближе. Между нами уже не было прежнего расстояния. Оно изменилось окончательно. Не исчезло — нет. Мы не бросились друг к другу, не забыли весь ужас, не превратили кровь, вину и свободу в красивую романтическую развязку. Но теперь молчание между нами больше не было стеной. Скорее мостом, который ещё не достроили, но уже признали настоящим.

— О чём? — спросила я.

Он посмотрел в окно.

— О доме Арденн.

Я внутренне напряглась.

Он заметил.

— Не в том смысле.

— Хорошее начало.

— Дом Арденн будет отвечать за старые контуры. Официально. Публично. Я уже отправил письмо старшей ветви. Часть родовых привилегий при академии будет снята до завершения проверки. Старый щит, который я заявлял над вами, юридически прекращён.

Я молчала.