Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 387 – Ксения Соболева

Вот это было ближе к правде.

Не все знали. Не все одинаково. Но слишком многие могли знать больше, если бы не берегли собственное удобство. Академия теперь училась не только обвинять виновных, но и смотреть на молчание, из которого строились стены. Это было больнее, чем просто победа над Сарвеном. Сарвен был удобным воплощением зла: архимаг, заговорщик, убийца, человек, добровольно державший ложь и поглощённый печатями, которые сам пытался использовать. С ним всё почти ясно. Гораздо труднее было с теми, кто стоял рядом. С теми, кто подписывал, не спрашивая. С теми, кто боялся потерять место. С теми, кто называл жестокость традицией, потому что так было проще жить.

Внизу, у входа в столовую, толпились кадеты. Я сначала подумала, что снова стычка, но потом услышала голос Ниры.

— По одному, — говорила она, и в её голосе появилась та самая твёрдость, которая рождается не из власти, а из пережитого страха. — Имя, крыло, кто исчез, когда, кто что помнит. Если не хотите говорить вслух — пишите. Если боитесь подписывать — ставьте знак комнаты. Тарен сказал, что анонимные свидетельства тоже нужно сохранять, если потом их можно будет сверить.

Нира сидела за длинным столом, который явно вытащили из столовой без разрешения. Перед ней лежали листы, чернила, несколько простых кристаллов записи и кружка остывшего отвара. Ираса стояла рядом, раздавая бумагу. К столу тянулась очередь. Низшие кадеты, полукровки, двое младших высокородных, которые явно не хотели, чтобы их видели их же семьи, служанка из прачечного крыла, мальчик из кухни, старший конюший с растерянным лицом. Каждый нёс не всегда доказательство. Чаще — обрывок. Слух. Старое письмо. Воспоминание. Имя. Но ещё вчера эти обрывки умирали в одиночестве. Сегодня их складывали в общую память.

Нира увидела меня и поднялась так резко, что перо покатилось по столу.

— Лиана.

Очередь повернулась.

Я почти физически почувствовала, как на меня легли взгляды. И снова захотела отступить. Не от страха перед насмешкой — от тяжести надежды. Быть ненавидимой, как ни странно, проще. Ненависть идёт снаружи, ты можешь выставить против неё щит, слово, зубы, протокол. Надежда входит глубже. Она спрашивает не только «выживешь ли ты», а «сумеешь ли не стать тем, против чего встала».

— Сидите, — сказала я Нире. — Вы делаете важное.

Она медленно села, но смотрела всё ещё напряжённо, будто ждала приказа.

— Это вы придумали?

— Тарен, — призналась она. — Но он сказал, что сам не может, потому что если ещё один человек принесёт ему плохо датированное свидетельство, он начнёт плакать исторической кровью.

— Похоже на него.

— Он в архиве. С Дейн. И магистром Лиор.

— Лиор в архиве?

Нира чуть улыбнулась.

— Она сказала, что если архивы сейчас откроют без лекарского надзора, половина преподавателей попытается умереть от запоздалой совести, а ей это некогда оформлять.

Я впервые за утро улыбнулась по-настоящему.

Смех в очереди был тихим, осторожным, но живым.

В архив я пошла не сразу. Сначала спустилась к Главному залу, но не вошла. Остановилась у боковой арки и посмотрела внутрь. Там шла работа, которую ещё вчера я назвала бы невозможной. Ректорское возвышение было пустым. Советских кресел больше не было — их вынесли ночью. На месте, где стояла кафедра для публичных приказов, теперь находился широкий круг из столов. За ними сидели преподаватели, кадеты, служащие, представители боевой кафедры и лекарского крыла. Не новый Совет — ещё нет. Слишком рано. Скорее временный круг восстановления, где впервые за много лет рядом лежали не только гербы, но и имена погибших. На стене, где раньше висели шесть родовых знамен, появилось пустое место для седьмого знака, но его не закрыли гербом Морвэйнов. Вместо этого Дейн приказала вывесить первую клятву академии полностью, так, как её показал главный зал печатей: