Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 263 – Ксения Соболева

Не полностью.

Не в нашем протоколе.

Глава 29. Ректор без маски

После заседания Совета крови Каэль исчез почти на сутки. Не совсем исчез — ректор Академии драконьей крови не мог позволить себе роскошь просто раствориться в тёмных коридорах, особенно после того, как открыто проголосовал против решения Совета и фактически объявил войну тем, кто привык закрывать чужие смерти мягкими формулировками. Его присутствие чувствовалось везде: в новых печатях на архивных дверях, в распоряжении о запрете вывоза материалов седьмой линии, в усиленных постах у ритуальных залов, в том, что лорд Роан покинул академию не победителем, а человеком, которому пришлось уехать с очень прямой спиной, чтобы никто не заметил, как сильно его ударили. Каэль был в бумагах, в замках, в холоде, внезапно ставшем плотнее вокруг старых коридоров. Но сам он ко мне не приходил.

И я не знала, рада этому или нет.

Лиор говорила, что ему нужно время. Гравен говорил, что ректор сейчас «перегрызает цепи, которые сам же всю жизнь полировал», и лучше не подходить, пока он не решит, какие из них можно рвать зубами. Тарен передал через лекарский канал короткую записку: «Если ректор не приходит после открытого конфликта с Советом, значит, он либо ищет доказательства, либо боится сказать то, что уже нашёл. Второе вероятнее». Я прочитала это три раза и сожгла. Не потому, что записка была опасной — хотя опасной была, как всё, что писал Тарен, даже если он сообщал расписание ужина. А потому что мне не хотелось признавать: архивный помощник снова попал точно в больное место.

Каэль боялся.

Я уже научилась узнавать его страх, хотя он прятал его лучше, чем большинство людей прячет ложь. Его страх не дрожал, не кричал, не метался. Он становился холоднее. Он строил новые стены. Издавал распоряжения. Запирал двери. Выбирал слова так, будто каждое могло стать оружием против него. Когда он боялся за академию, он превращался в ректора. Когда боялся за меня, становился тюремщиком. После Совета крови он, кажется, боялся уже не только за академию и не только за меня. Он боялся правды, которая наконец подошла слишком близко к нему самому.

В тот вечер, когда он пришёл, я была в своей каморке. Не в лекарском крыле, не в архиве, не в учебном зале. Впервые за несколько дней мне позволили вернуться в собственную комнату — с печатью Лиор на двери, с дополнительным контуром Гравена на коридоре и с настойчивым предупреждением, что если я снова решу ночью идти в какой-нибудь тайный архив без сопровождения, меня не убьют враги только потому, что лекарь успеет раньше. Каморка встретила меня странно. Она была той же: узкая кровать, стол, сундук, мутное зеркало, скрипучие половицы, маленькое окно, через которое виден кусок внутреннего двора. Но я уже не была той, кто впервые очнулась здесь после Главного зала и пыталась понять, кому принадлежит это тело, эти синяки, это имя. Теперь в этой комнате лежали копии протоколов, список мёртвых полукровок, опись вынутых приложений, лист с клятвами, и под левой стороной рёбер тёплой тёмной подписью жил знак, который связывал Лиану Вейр с домом Морвэйн сильнее любого документа.

Я сидела за столом и переписывала строки из решения Совета крови, не потому что хотела хранить эту мерзость, а потому что мерзость, переписанная собственной рукой, переставала быть облаком и становилась предметом. «Воспитательная ошибка». «Компенсационный взнос». «Лечение». «Несчастный случай». «Мягкое наблюдение». Я выписывала их в один столбец, а рядом — настоящие слова: «заманивание», «свеча», «ритуал», «сокрытие», «убийство». Это было почти детское занятие, но мне нужно было видеть, как ложь переводится обратно. Система жила тем, что переименовывала преступления. Я возвращала им имена.