Книга Отец моего бывшего, страница 27 – Ауриния Лавр

Закатное солнце било ему в лицо, и впервые я увидела его без тени, без полумрака кабинетов и переговорных. Морщинки у глаз — глубже, чем казалось. Проседь на висках — гуще. Линия рта — мягче, без привычного напряжения.

Он был красив. Не глянцевой, журнальной красотой — а той, которая приходит с прожитой жизнью, с потерями и шрамами, с усталостью и упрямством продолжать.

— Зачем ты позвал меня сюда? — спросила я.

— Потому что мне нужно было увидеть тебя не через экран. — он отпил кофе. — На работе я — Захаров. Ты — Озерова. Все формальное, все в рамках. А здесь...

— Здесь — что?

— Здесь я просто человек, который хочет быть рядом с тобой и больше не может делать вид, что это не так.

Я молчала, потому что сердце колотилось так громко, что слова терялись за его стуком.

— Дай мне договорить, — сказал он, заметив, что я открыла рот. — Я думал об этом последний месяц. Каждый день, каждую ночь — только об этом. О нас. О том, возможно ли это в принципе.

— И к чему пришел?

— К тому, что есть тысяча причин, почему это плохая идея. Максим. Работа. Двадцать один год разницы. Мое прошлое, от которого я не могу отрезать себя, как бы ни хотел.

— Но?

Он посмотрел мне в глаза — прямо, без уклонения, без маски.

— Но впервые за семь лет я просыпаюсь утром и чувствую что-то, кроме необходимости прожить еще один день. Впервые за семь лет засыпаю с мыслью о ком-то живом, а не о мертвом. И я не готов от этого отказаться. Даже если весь мир скажет, что я не прав.

Я стояла, сжимая стаканчик обеими руками, и чувствовала, как по щекам текут слезы — от ветра, от его слов, от всего.

— А Максим? — спросила я, потому что это был единственный вопрос, который имел значение.

— Максим — взрослый человек. Ему двадцать шесть, он сам принимает решения. И он заслуживает правды, а не лжи. — Саша помолчал. — Я скажу ему. Когда буду уверен, что это настоящее. Что мы оба этого хотим.

— И если он не примет?

— Тогда мы будем разбираться. Вместе. Но не заранее, не из страха, не «а вдруг».

Я смотрела на него — на его лицо в закатном свете, на серые глаза, в которых впервые за все время нашего знакомства не было ни холода, ни контроля — только надежда.

— Я хочу, — сказала я тихо. — Хочу попробовать.

— Уверена?

— Нет. — и это была правда, которой я не стыдилась. — Я боюсь. Боюсь, что это разрушит все — твои отношения с сыном, мою работу, нас обоих. Боюсь, что люди будут говорить... ты знаешь, что будут говорить.

— Знаю.

— И все равно?

— И все равно. Потому что еще больше боюсь упустить это. Провести еще семь лет, существуя вместо того, чтобы жить. Елена... — его голос дрогнул на ее имени, — Елена в последние дни просила меня жить. Я не слышал ее тогда. Может, пора услышать.

Я не плакала. Слезы закончились — осталось что-то другое, теплое и тяжелое, что заполняло грудь до краев.

— Это очень красивые слова.

— Я не умею говорить о чувствах, — признался он. — Двадцать лет молчал. Разучился.

— Для человека, который разучился, у тебя неплохо получается.

Он протянул руку и убрал прядь волос с моего лица. Его пальцы задержались на виске, скользнули по щеке, замерли на подбородке.

— Можно я тебя поцелую?

— Ты уже один раз не спрашивал.

— Тот раз был аварийным. Этот я хочу сделать правильно.

— Тогда да.