Книга Отец моего бывшего, страница 25 – Ауриния Лавр

Он читал. Не перебивал, не вставлял утешительных банальностей. Просто был — по ту сторону экрана, в ночном городе, в своем пентхаусе, где, наверное, тоже не спалось.

И этого было достаточно.

«Мы оба потеряли людей, которых любили, — написала я в четвертом часу. — И оба не знаем, как жить дальше»

«Может быть. Но ты хотя бы пытаешься. Я семь лет просто существовал»

«Существовать — это тоже форма попытки. Иногда — единственная доступная»

«С тобой я хочу большего, чем существовать»

Одно предложение. Девять слов. Но в них было все — и обещание, и страх, и надежда, которую он, кажется, давно разучился испытывать.

«Я тоже, — написала я. — Спокойной ночи, Саша»

«Спокойной ночи»

Прошел месяц.

Тридцать дней переписок, которые начинались после полуночи и заканчивались под утро. Тридцать дней работы бок о бок — в одном здании, на одном этаже, в одном воздухе, — когда мы не позволяли себе ничего, кроме случайных касаний. Его рука накрывала мою в лифте, когда двери закрывались и мы оказывались одни — на три секунды, пока кабина ехала между этажами. Мои пальцы поправляли ему воротник в пустом коридоре — невинный жест, который мог сойти за рабочую вежливость, если бы кто-то увидел. Но никто не видел, и от этого каждое касание весило втрое больше.

Мы не целовались. С того вечера в офисе — ни разу. Не оставались наедине в закрытых помещениях. Не давали ни себе, ни друг другу повода пересечь черту, которую оба понимали.

Но напряжение росло — неуклонно, неостановимо, как давление в запаянной трубе.

На работе я выкладывалась так, что Артем начал шутить, что я собираюсь отнять у Ольги должность. Проект «Сокольники» вышел на финальную стадию — мои интерьеры утвердили, и Ольга впервые поставила мое имя в проектную документацию рядом с именами штатных архитекторов. «Стажер Е. Озерова» — строчка, от которой я чуть не расплакалась прямо в офисе.

Долги сократились на треть — зарплата в «Векторе» плюс репетиторство плюс жесткая экономия. Я перестала считать каждую сотню и впервые за год купила себе новую пару обуви — не из необходимости, а потому что захотела.

Жизнь налаживалась. Медленно, по кирпичику — но налаживалась.

И только ночами, в переписках с человеком, который был одновременно так близко и так далеко, я позволяла себе чувствовать то, что днем запирала на замок.

— Ты светишься, — сказала Лера, когда мы встретились в субботу в парке Горького. Она пила свой вечный матча-латте и разглядывала меня поверх стаканчика, как энтомолог — новую бабочку. — Я не шучу, Ева. У тебя глаза другие. И ты улыбаешься без причины — я заметила три раза за последние десять минут.

— Хорошая погода.

— Сейчас плюс двенадцать и накрапывает дождь.

— Мне нравится дождь.

— Ева.

Я вздохнула.

— Мы общаемся. Просто общаемся.

— Кто — мы? — спросила она, хотя прекрасно знала ответ.

— Ты знаешь.

Лера застонала — громко, театрально, на всю аллею.

— Пожалуйста, скажи, что вы не переспали.

— Нет! Боже, нет. Мы даже не... — я покраснела. — Мы переписываемся. По ночам. О жизни, о работе, о прошлом.

— О чувствах? — Лера прищурилась.

Я промолчала, что было ответом само по себе.

— Вот что я тебе скажу, Ев. — она остановилась, развернулась ко мне и заговорила тоном, который я знала с первого класса — тоном Леры, которая собирается сказать неприятную правду. — Секс — это просто. Переспали, получили свое, разошлись, через месяц забыли. А вот то, что у вас — эти ночные разговоры, это «расскажи мне про маму», это «я тоже не сплю» — это опаснее. Потому что это эмоциональная близость. А от нее не отделаешься холодным душем.