Книга Отец моего бывшего, страница 29 – Ауриния Лавр

Мы спорили об архитектуре — горячо, размахивая руками, перебивая друг друга. Он считал, что минимализм исчерпал себя, что за ним стоит не философия, а лень. Я возражала, что минимализм — это не отсутствие, а выбор: умение убрать лишнее, чтобы осталось главное. Он хмурился, качал головой — а в глазах горел тот огонь, который я видела у студентов на защите дипломов. Огонь человека, который говорит о том, что любит.

Мы делились десертом — тирамису, которое он заказал, не спрашивая, и которое оказалось именно тем, что я бы выбрала сама.

— Ты другой, — сказала я, когда официант унес последние тарелки.

— В каком смысле?

— На работе ты — каменная стена. Голос, от которого люди вжимаются в стулья. Взгляд, от которого хочется проверить, не забыл ли ты пристегнуть кобуру. А здесь — живой человек. Который спорит о Захе Хадид и ест тирамису пальцем, когда думает, что я не смотрю.

Он посмотрел на свою руку, на которой действительно осталось пятнышко крема, и усмехнулся — не привычной холодной усмешкой, а смущенной, почти мальчишеской.

— Ты тоже другая. На работе — собранная, точная, ни одного лишнего слова. А здесь размахиваешь руками, когда говоришь о Корбюзье, и у тебя глаза становятся огромными.

— Это не комплимент.

— Это наблюдение. — он наклонился ближе. — Мне нравится наблюдать за тобой.

— Звучит как признание сталкера.

— Звучит как признание человека, который слишком долго смотрел на мир через стекло переговорных и вдруг увидел что-то настоящее.

Я чувствовала, как жар поднимается по шее к щекам, и ничего не могла с этим поделать.

— Ты для человека, который разучился говорить о чувствах, подозрительно красноречив.

— Это ты на меня действуешь.

Его телефон завибрировал. Он глянул на экран — и лицо изменилось мгновенно. Тепло схлынуло, будто кто-то повернул кран.

— Что? — спросила я.

— Максим. Хочет встретиться завтра.

Реальность вернулась — не плавно, а рывком, как ведро ледяной воды.

— Он что-то подозревает?

— Не думаю. Он периодически выходит на связь, это нормально. — Саша положил телефон экраном вниз. — Мы видимся раз в месяц, может реже. Ужинаем, обмениваемся новостями. Вежливый ритуал, в котором оба делают вид, что все в порядке.

— Звучит грустно.

— Так и есть. — он помолчал. — Я был плохим отцом, Ева. После смерти Елены я закрылся от всех — и от него в первую очередь. Он рос с нянями, с Маргаритой. Я работал, потому что работа не требовала чувств. А сын — требовал. И я не мог ему их дать.

— Но ты можешь сейчас. Еще не поздно.

— Не уверен, что он захочет.

— Не узнаешь, пока не попробуешь.

Он посмотрел на наши руки — его ладонь лежала рядом с моей на столе, почти соприкасаясь, но не совсем.

— Ты удивительная, — сказал он тихо.

— Почему?

— Потому что сидишь напротив мужчины, который только что признался, что семь лет игнорировал собственного сына, — и говоришь ему, что не поздно. Большинство людей сказали бы «какой ужас» и вежливо попросили бы счет.

— Я не большинство. И я знаю, что значит расти без отца. Поэтому, когда вижу отца, который хочет, но не умеет — мне не хочется осуждать. Мне хочется помочь.

Он долго молчал. Потом накрыл мою руку своей — и от этого простого жеста по телу прошла волна тепла, несоразмерная касанию.

— Поехали домой, — сказал он.