Книга После нас, страница 276 – Катерина Затула

Даже возле лаборатории, когда она сказала, что вечером улетает в Америку, я всё ещё не поверил. Решил, что она пытается меня наказать. Я даже не мог предположить, что она беременна. В моей голове Аверина была женщиной, которая не хотела детей. Я не мог представить её с ребёнком на руках, среди бутылочек, подгузников и бессонных ночей. Катя слишком любила свободу, путешествия, шумные компании и собственную лёгкую жизнь. По крайней мере, именно такой я привык её видеть. Мне даже в голову не пришло, что она может захотеть ребёнка. Моего ребёнка.

Я слишком долго считал, что знаю о ней всё, хотя на самом деле видел только ту Катю, которую мне было удобно видеть. Красивую, несерьёзную, не способную ни к глубокой привязанности, ни к решению, которое навсегда изменит её жизнь.

Поэтому, когда она сказала, что улетает, я позволил ей сесть в машину. Был уверен: Аверина вернётся. До последней секунды был уверен: её отъезд ничего не заканчивает. Пройдёт неделя. Может быть, месяц. Катя успокоится, соскучится по своей жизни в Москве, по родителям, по друзьям. Возможно, поймёт, что американский проект ей не подходит. Вернётся — и тогда уже я решу, что сказать и на каких условиях продолжатся наши отношения. Даже её уход превратил в способ вернуть себе власть над происходящим.

Катя выбрала уехать. Я выбрал не догонять. Тогда это казалось контролем. На самом деле было трусостью.

Когда она улетела, в первый день я злился. Во второй решил, что Катя намеренно не отвечает, хотя к тому моменту написал ей уже несколько раз. На третий постоянно открывал нашу переписку и раздражённо откладывал телефон. Через неделю перестал нормально спать. Просыпался среди ночи и машинально тянулся к другой половине кровати. После работы заезжал на Малую Бронную, стоял в машине напротив её окон, надеясь увидеть свет, а потом объяснял себе, что просто решил поужинать на Патриарших.

В офисе было ещё хуже. Я слышал каблуки за дверью и поднимал голову, хотя прекрасно знал, что войдёт другая женщина. Несколько раз начинал произносить имя Кати, обращаясь к новой помощнице. На совещаниях ждал, что она положит передо мной нужные документы, напомнит о встрече. От одного упоминания её фамилии внутри поднималась такая ярость, что сотрудники быстро научились вообще её не произносить.

Через неделю распорядился полностью переделать приёмную. Заменили стол, кресла, шкафы, светильники. Перекрасили стены. Убрали кофемашину, которой пользовалась Катя, и переставили мебель так, чтобы, открывая дверь кабинета, я больше не видел места, где она сидела. Сотрудникам объяснили, что это обновление корпоративного стиля. На самом деле я просто не мог каждый день смотреть на пустой стол и ждать женщину, которая больше не собиралась возвращаться.

Ремонт не помог. Катя исчезла из приёмной, но не из моей головы. Именно тогда, спустя неделю, я впервые назвал происходящее правильным словом. Любовь.

Не возле лаборатории. Там был страх. Панический, злой и унизительный страх потерять человека, над которым у меня никогда не было власти. Любовь я признал позже, когда Кати уже не было и контролировать оказалось нечего.

Тогда же впервые задумался, любил ли вообще Кристину. Ответ мне не понравился. Я был к ней привязан, ценил её, привык считать близким человеком. Но то, что существовало между нами, оказалось не любовью. Во всяком случае, не той, которую я узнал рядом с Катей. Вероятно, любовью я называл удобство двух подходящих друг другу людей. Из-за Кристины я никогда не сходил с ума. Не забывал работать. Не перестраивал офис, чтобы не видеть пустое кресло. Не просыпался с ощущением, что из жизни вырвали что-то необходимое.