Книга Миссия в Неаполе, страница 27 – Иван Любенко

Полициано опустился на одно колено, благоговейно коснулся креста пальцами и поцеловал руку своего покровителя.

— Я не заслужил такой чести, синьор. Но я пронесу её через всю жизнь. Благодарю вас. От всего сердца.

Он поднял голову и увидел, что Лоренцо смотрит на него со странной, едва заметной ухмылкой. А потом правитель Флоренции тихо и злорадно рассмеялся, глядя на поэта.

Полициано замер в растерянности и почти шёпотом спросил:

— Почему… почему вы смеётесь, синьор?

Лоренцо опустился обратно в кресло и посмотрел на горящие в камине поленья.

— Я смеюсь над причудами судьбы, мой дорогой Анджело. И над жестокой поэзией истории. Этот крест уберёг меня от кинжалов, которые направляла рука семьи Пацци. Он стал символом нашего триумфа над ними. Так не будет ли высшей справедливостью и насмешкой над врагами, если мы назовём его «Распятие Пацци»?

Полициано застыл. Он вдруг в полной мере осознал, что за человек сидит перед ним. Это был уже не тот весёлый меценат и первый гражданин республики. Перед ним находился государь, закалённый в крови и предательстве, чья мысль была остра, как стилет, и холодна, как мрамор гробниц. Он понял, что смех Лоренцо — смех триумфатора, забирающего у противника всё — не только жизнь и богатство, но даже имя, превращая его в клеймо на собственном золоте.

Поэт медленно опустил руку и почувствовал на груди леденящую тяжесть награды. Теперь он носил не просто священный амулет, а зловещий символ победы, названный в честь казнённых врагов. От этой мысли Анджело невольно вздрогнул, но, тотчас овладев собой, поклонился повелителю республики.

Ардашев проснулся от яркого утреннего света, пробивавшегося сквозь щель в портьерах. Ночь прошла спокойно, но не принесла желанного отдыха. В голове, словно назойливые мухи, роились мысли о вчерашнем дне: визит в тюрьму, разговор с Чаплыгиным и туманные контуры ещё не до конца понятного дела.

Он принял ванну и, облачившись в строгий чёрный сюртук, идеально подходящий для траурного визита, спустился в ресторан отеля. Утренний Неаполь уже начинал шуметь, но вместе с суетой из открытого окна в залу проникал свежий весенний ветер.

Завтрак в «Бристоле» представлял собой не просто приём пищи, а целый ритуал, выверенный до мелочей. Официант в белоснежной куртке бесшумно сервировал столик: приборы с гравировкой отеля и тончайший лиможский фарфор^[31]. Сначала подали кофе — тот самый, густой и обжигающий, в начищенном сосуде с длинным носиком. Затем принесли свежевыжатый сок из красных сицилийских апельсинов в запотевшем бокале.

Основное блюдо состояло из двух яиц пашот, идеально сваренных, с дрожащими, как желе, белками и жидкими, янтарными желтками. Их подали на поджаренном куске пшеничного хлеба с тонким слоем масла, рядом с несколькими ломтиками нежной ветчины и горстью свежей рукколы. В плетёной корзинке дымились тёплые булочки-сфольятелле^[32] с рикоттой, а в хрустальной вазочке переливался на солнце густой инжирный джем. Ардашев ел неторопливо, наслаждаясь тишиной и безупречным обслуживанием, столь разительно контрастировавшим с тем миром, в который ему предстояло окунуться.

Закончив трапезу, он подозвал портье и попросил не только заказать коляску, но и объяснить извозчику, что его нужно доставить в похоронное бюро.