Книга Секретная глушь, страница 52 – Валерий Шарапов

Три версты он шел по разреженному лесу, перепрыгивал через ручейки, формирующие мелкую речушку. Затем пришлось сместиться вправо, слишком непроходимой выглядела кустарниковая чаща. Там тоже лес оказался не подарком — с валежником, болотцами, гнилым запахом. Глеб шел быстро, стараясь не шуметь. Присмотрел жердину и стал на всякий случай прощупывать землю. Местность приподнялась, под ногами уже не чавкало. Обозначилась бледная тропка, она виляла между соснами и березами — то поднималась на пригорок, то ныряла в низину. Справа, на открытом пространстве, когда-то находился хутор. Он отмечался даже на старых картах. В прошлом здесь жили люди, потом разъехались. От хутора остались только бугорки заросших фундаментов да почерневший сруб колодца.

Глеб сместился влево, прошел по диагонали большую поляну, уперся в вереницу кустов — дикая малина, боярышник, переплетенный хмелем. Урочище было рядом, за этой вереницей кустов. В темнеющем воздухе угадывались за ветками очертания массивных скал… Он пробирался через кустарник и бормотал про себя, что страх без причины — признак дурачины… Выбравшись на открытую местность, встал за дерево, закурил и стал осматриваться.

Люди говорили, что это единственный вход в Маракан. Возможно, есть где-то еще, но о нем надо знать. Не знаешь — шею сломаешь. Расступался опоясывающий урочище скальный массив. Откуда-то с северо-запада в горловину вписывалась дорога, посыпанная щебенкой. Видимо, по ней в годы оккупации Маракан связывался с внешним миром. Днем отсюда было видно урочище — узкий кривой проход, стиснутый с обеих сторон серыми, в зеленых потеках мха, каменными стенами. Сейчас, в сумерках, проход казался темной пастью. Первая ошибка уже отчетливо проступала: раньше надо было выходить. Глеб затоптал тлеющий окурок и пересек границу.

Что-то было и до того, но слабо, еле уловимо, а теперь он сразу почувствовал: изменился воздух. Не то чтобы он сделался холоднее или тяжелее — просто стал другим. Это чувствовалось всей кожей: влажность, какая-то кисловатая сладость, словно от перезрелых яблок, и едва уловимый запах горелого железа. Он прошел немного по дороге, когда-то расчищенной, но уже заросшей сорняками и мелким кустарником. Здесь могли проходить грузовики — немцы постарались. Дорога виляла между скалами. Это был уже не тот массив, что опоясывал урочище, а свой, внутренний. Слева по-прежнему тянулся лес, но какой-то неправильный. Глеб остановился, разглядывая деревья. Сосны были не такие, как в обычном лесу — не стройные и смолистые, а корявые, с раздвоенными стволами, их ветви тянулись не к солнцу, а в разные стороны, будто их сводила судорога. Березы росли кучно, по пять-шесть стволов из одного корня, с бледной, почти белой корой, которая слезала лохмотьями. А папоротник — тот вообще достигал человеческого роста, его резные листья темнели в сумерках, как раскрытые ладони.

Глеб поежился. Спина немела, кожа становилась гусиной.

В урочище было тихо. Слишком тихо. Ни птичьего крика, ни писка комара, ни шуршания мыши в траве. Только собственное дыхание и редкий стук сердца, который почему-то стал громче.

Он постоял, прислушиваясь к своим ощущениям, неуверенно двинулся дальше. Какой-то липкий зуд расползался по телу. Бубнили в мозгу голоса — кто их туда звал? Справа вырастали скалы — сначала просто каменные стены сбоку от дороги, потом — настоящие утесы, нависающие над проезжей частью. Ноги встали, и пришлось применить усилие, чтобы заставить их двигаться дальше. Пройденное расстояние не откладывалось в голове. Триста метров, четыреста? Предательское желание припустить обратно становилось все ощутимее. Дорога расширилась, образовалась площадка — ровная, утрамбованная, с остатками бетонных плит. Здесь немцы разгружали свое хозяйство. Глеб насчитал шесть врытых в землю крюков для талей. Змеились обрывки тросов, красовались ржавые бочки из-под горючего. Он присел, потрогал пальцами край бетонной плиты — внутри угадывалась арматура. Сделано было качественно, на совесть.