Книга Надежда и отчаяние, страница 28 – Егор Букин

Окончив речь, я швырнул окурок в сторону. Все время я старался не смотреть в лицо Щеголеву, но теперь повернулся. Он явно смешался (впрочем, я думаю, любой бы смешался), но уже спустя несколько секунд заулыбался, чуть ли не смеясь.

— Черт, как же я обожаю, когда ты на меня бомбишь!

Да, вот такая вот дружба… Наверное, всякий человек хочет видеть своего товарища в некоторой степени униженным и оскорбленным, для чего сам прилагает все усилия. Часто они швыряются друг в друга матерными словами, орут, злятся, а потом дружно смеются над этим. Странная вещь – лучшие друзья! Да и вообще крепкая дружба, как бы странно это ни звучало, частенько строится на оскорблениях (в шутку) и подзатыльниках.

— И вообще, прямо уж мне повезло! У меня вон какие проблемы с желудком! Или чем-то там.

— Сомневаюсь, что гастрит может довести человека до самоубийства, – скептически заметил я. – И это твое заболевание даже вот на столько, – я показал крохотную часть мизинца, – не сравнится с моими проблемами.

— Чел, ну что хоть у тебя за проблемы-то? А то я все время про них спрашиваю, а ты все время молчишь.

Слово «чел» еще никогда не бесило меня так сильно как сейчас.

— Промолчу и сегодня, – процедил я сквозь зубы.

— Ладно, ты давай не скисай. Все еще наладится.

Какая же затертая до дыр фраза. И какая, право, глупая! Всегда меня бесила, потому что ничего и никогда не наладится. А если и вдруг наладится, то спустя мгновение вновь рухнет ко всем чертям. Знаем, проходили уже. В этом гребаном мире по-другому и не бывает.

— Легко сказать, – выдавил из себя я.

— Я вот живу сегодняшним днем, никогда не грущу и все нормально, – сказал Щеголев через минуту молчания.

— В этом-то и заключается наша с тобой разница. Ты ни о чем особо не думаешь, в то время как мой мозг уже долгие годы разрывают сложные размышления, не дающие мне нормально жить. Из-за них я вижу, насколько ужасен этот мир, где нет ничего, ради чего стоило бы жить. Из-за них же я вижу, что вокруг творится тотальный хаос, но все люди словно этого не замечают, все они будто утратили прежние ориентиры и нормы. И лишь один я сюда не вписываюсь. Очень ужасно, смотря по сторонам, осознавать, что ты не вписываешься в этот мир, что ты родился не в то время и не в том месте.

Он просто пожал плечами, не найдя в голове ответа.

— Вот что у тебя на душе?

— Не знаю…

— А я знаю: лето и солнце. Или по крайней мере некоторый их эквивалент, не дающий грустить. А вот у меня на душе постоянная осень и тоска.

Некоторое время мы молчали. Впереди шла девочка с собакой. Вскоре она остановилась и принялась эту самую собаку гладить. Я окинул их равнодушным взглядом и вновь уставился перед собой. Гм. В последнее время (хотя, может быть, и вообще всегда, я уже сбился со счету) я начал замечать в себе отсутствие всяких каких бы то ни было привязанностей. Под этим понятием я не подразумеваю любовь, ибо совершенно сомневаюсь в том, что смогу ее найти. Я имею в виду именно привязанности к каким-нибудь животным (да и к людям…). Да что говорить, даже к родственникам я ни испытывал такого чувства. Я никогда ни по кому не скучаю: могу не видеться с каким-нибудь человеком неделю, месяц, год – и все равно плевать, никаких эмоций. Оттого я часто задавался вопросом: а если этот человек умрет, я буду что-то чувствовать? Ровно то же самое я испытываю к животным. Кот жил со мной и с матерью несколько лет, но я был готов даже после столь долгого совместного проживания выбросить его на лестницу. Да пусть бы он умер – мне плевать. Самое странное, что я действительно не помню всегда так было или нет. С самого ли детства я был таким черствым и равнодушным или все-таки стал таким после тщательного многолетнего уничтожения со стороны матери? Если первое, то я очень странное и ужасное создание; если же второе, то удивительно, сколько всего ужасного может сотворить всего один человек. И если честно, я все-таки склонен ко второму варианту. Все люди рождаются добрыми, в некоторой степени героями, но окружение легко может это исправить.