Книга «Я сам свою жизнь сотворю…» «Мои университеты». В обсерватории. На аэродроме, страница 49 – Геннадий Кумохин

Разумеется, я не подготовил статью о личности через три месяца, как этого требовал мой учитель. В это время я ехал на службу в армию, куда меня призвали по существующему тогда закону.

Я написал ее через полтора года, в редкие свободные минуты от пребывания на аэродроме в далеком Северном Казахстане, где служил офицером.

В начале осени 1973 года я несколько дней ехал в поезде в Иркутск, чтобы получить назначение в одну из авиационных частей нашей страны. У меня был попутчик — мой тезка, живущий так же, как и я в Москве в отдаленном районе. Мы познакомились в райвоенкомате, купили билеты в одно купе и решили выбрать для службы одну воинскую часть.

Дежурный офицер, в штабе округа, куда мы прибыли с предписанием, проявил редкую по тем временам демократичность. Он подвел нас к висящей на стене карте СССР и предложил самим выбрать место службы. Я поинтересовался, а из чего можно выбирать.

— Ну, например, есть Украинка, — сказал он.

Меня чуть не соблазнило название, но я, на всякий случай, попросил показать место на карте. Увидев, что указка в его руке потянулась еще дальше на восток, мы дружно попросили еще что-нибудь, поближе к дому.

— Тогда могу предложить Чаган. Он расположен вот здесь, в районе Семипалатинска, в Казахстане. Увидев, что это почти вполовину ближе к Москве, чем Иркутск, мы согласились.

Получили новые документы, купили билет на поезд до Семипалатинска, и вот мы стоим на центральной улице столицы Восточной Сибири, возле цистерны с «бархатным» пивом и думаем, чем бы занять себя в оставшиеся несколько часов до отхода поезда.

— У меня есть только один знакомый из пятисот тысяч, живущих в этом городе, — сказал я, и вдруг, увидев знакомую фигуру, продолжил почти без паузы, — да вот, кстати, и он. Идет нам навстречу.

И это, действительно, был Шемякин. Он шел, позванивая бидоном, в стоптанных, надетых на босу ногу тапках к той же самой цистерне, перед которой остановились мы. Я сразу его узнал, хотя мы не виделись, наверное, лет пять. Шемякин почти не изменился. Я привык к тому, что, сравнявшись с ним в девятом классе, год за годом перерастал его все заметнее, пока не привык считать его просто маленьким. Все та же жилистая шея с острым кадыком, вечный ежик волос, и только в глазах появилось выражение одновременно злое и заискивающее, как это бывает у людей много и безнадежно пьющих.

После отчисления из университета он учительствовал в каком-то селе и приехал в город в надежде на переэкзаменовку. Обо всем этом я успел узнать в магазине, куда мы зашли с целью закупки спиртного и провизии, и по дороге в квартиру брата, в которой Шемякин временно расположился.

Мы вошли в старый дом, страшно запущенный и грязный. Комната в коммунальной квартире оказалась ему под стать: претензия на артистизм слишком уж откровенно смахивала на нищету. Я отыскал сковороду, запущенную, как и все здесь, долго отмывал ее, почистил картошку и поставил на электроплиту. В ожидании пока картошка поджарится, выпили за встречу.

Пришел брат, представился как художник, непризнанный.

— Халтурщик! — с каменным лицом сказал Шемякин.

Брат налил себе, выпил и скоро исчез так же неожиданно, как и появился.

Мы разговорились. Скоро я заметил, что о настоящем Шемякин говорит неохотно, с насмешкой, а школьные годы вспоминает с горячностью, как будто именно они волновали его больше всего. О Емельяненко отозвался неожиданно, считал, что тот предал их дружбу.