Книга «Я сам свою жизнь сотворю…» «Мои университеты». В обсерватории. На аэродроме, страница 48 – Геннадий Кумохин

Что служит предпосылкой для изучения данных по обучению приматов, как предшественников человека — это тема Александра, и обоснованием для создания теории гуманистической, творческой личности — статью на эту тему предлагается подготовить Кумохину.

Не могу забыть чувства досады, от этого краткого пассажа. Вот так, ни слова не обсудив предварительно, поручать совершенно новую для меня тему, да еще в таком приказном порядке.

Он как будто почувствовал мое недовольство:

— Кумохин, у вас есть какие-то возражения?

— Да, Семен Павлович. Я никогда не занимался проблемой личности, и написать статью в такие короткие сроки…

Алексеев постепенно переходил на повышенные тона и теперь мало что осталось в нем от того невозмутимого олимпийца, которого я знал раньше.

— Ну что же, у вас будет прекрасная возможность проявить себя. Сроки не обсуждаются!

— Что еще, Кумохин?

— Семен Павлович, мне кажется, проблема творчества нуждается в дополнительном философском обосновании. Я, например, с удовольствием занялся бы наследием древних греков и, в частности Платона, благо прекрасный материал для этого появился в недавно вышедших монографиях Лосева. И потом… Меня несколько смущает еще один вопрос.

— Повторяю, темы статей обсуждению не подлежат, а древних греков вы можете изучать в свое свободное время. Ну, и что это за вопрос, который вас мучает?

— Мы говорим, что сущностью человека является творчество…

— Да, это так.

— Это первый тезис. Второй тезис: творчество является проявлением сущностных сил человека.

— И это верно. Но в чем дело? Что вы пытаетесь доказать?

— Но не кажется ли Вам, что это не два, а всего лишь один тезис, и мы находимся в плену логических противоречий, обосновывая творчество через него же?

— Нет, мне так совершенно не кажется. А для тех, кто не понял философских оснований нашей дальнейшей работы, я повторю еще раз, — закончил он, покраснев, и совсем уже раздраженно.

И он повторил свои тезисы снова, но уже спокойно и рассудительно, как всегда.

Признаюсь, весь этот разговор с Алексеевым произвел на меня тягостное впечатление. Я искал и никак не мог найти сравнения, на что это было похоже, и вот, только теперь, когда через много лет снова переживаю этот эпизод, кажется, нашел. Ну конечно, это было очень похоже на накачку секретаря райкома на совещании своего нерадивого аппарата. И опять я вдруг вспомнил, как Володя рассказывал, что Алексеев работал секретарем райкома в одном из районов московской области.

Я тогда пропустил это сообщение мимо ушей, а теперь вдруг вспомнил.

Возвращались в Москву мы на одной электричке, но опять не вместе.

Вагон был почти пустой, я сидел у окна, а напротив меня Виктор. Солнце сквозь вагонное стекло пригревало почти по-летнему, и, казалось, лето снова возвращается на бескрайние просторы России. Ехали молча. Признаюсь, я был обескуражен отповедью, которую мне устроил Алексеев, а еще больше тем тоном, которым все было произнесено. Кроме того, я был абсолютно уверен, что я прав, и что логические ошибки, которые я заметил, устранимы. А вот будет ли этим кто заниматься? Большой вопрос.

В какой-то момент молчание нарушил Виктор:

— Ты не переживай так. Жизнь, она все расставит по своим местам.

И посмотрел на меня так проникновенно, как будто мы с ним были не почти ровесниками, а он оказался старше на целую жизнь.