Книга Ещё не люди, страница 58 – Михаил Булыух, Михаил Тут

Я долго смотрел, как одно из них переворачивается в бурой воде, после чего поднялся выше и проверил корни нашего ночного дерева. Толстые корни пока уходили в землю далеко от течения, но почва между ними стала мягкой, а снизу вода уже подбиралась к краю склона. Остальная родня особой тревоги не проявляла. Седая сидела неподалеку, лениво перебирая шерсть у своего младшего, Шрам занимал широкую развилку, на которую никто больше не претендовал, а Бровь пытался оторвать от соседней ветки длинную полосу коры и раздражался каждый раз, когда та рвалась раньше времени.

Седую я знал с самого начала нынешней жизни. После смерти моей матери она была одной из взрослых родственниц, возле которых я чаще всего кормился и спал, когда уже перестал быть маленьким, но еще не дорос до полной самостоятельности. С возрастом Седая стала медленнее, зато не потеряла привычки сначала попробовать что-нибудь руками и только потом решать, годится оно или нет. Бровь был моложе меня и рос на моих глазах; если я начинал возиться с веткой, камнем или корой, он почти всегда появлялся рядом, хотя повторял увиденное лишь тогда, когда сам замечал пользу. Шрам был крупнее почти всех взрослых в нашей родне, редко суетился без причины и предпочитал решать споры одним видом, зато при необходимости мог сдвинуть тяжелую ветвь или удержать то, с чем двоим другим приходилось возиться сообща.

В нынешней жизни я знал эту реку с детства, однако похожие разливы видел задолго до своего последнего рождения. В этих широтах мне уже доводилось жить много раз. Где именно они находились на современной карте, я понятия не имел и давно перестал пытаться восстановить миоценовую географию по памяти школьных атласов. Кое-что все же удавалось определять: за миллионы лет я научился довольно уверенно сопоставлять высоту Солнца, сезонную разницу между длинным и коротким днем и высоту небесного полюса. Сами созвездия давно не совпадали с запомнившимися человеческими рисунками, зато по небу, климату, растениям и знакомым зверям можно было хотя бы примерно понять широту и догадаться, что очередная жизнь началась в большом регионе, где мне уже случалось рождаться прежде.

Жил я далеко не только здесь. Бывали места, где холодный сезон почти не ощущался, а влажность круглый год превращала шерсть в постоянную проблему; были более сухие леса и редколесья, где между хорошими кормовыми участками приходилось много перемещаться; попадались огромные реки, совсем другие хищники и такая растительность, что в первые годы новой жизни приходилось заново проверять почти каждую незнакомую пищу. Иногда очередное рождение происходило настолько далеко от предыдущего, что я не мог даже приблизительно понять, где новое место находится относительно прежнего. В человеческой жизни хватило бы карты и пары названий, здесь же приходилось несколько лет смотреть на Солнце, звезды, сезоны, растения и окружающих гоминоидов, прежде чем появлялось хотя бы грубое представление о том, в какой части уже известного мне мира я опять оказался.

Сколько таких жизней накопилось, я давно не считал. Если прикидывать по прошедшим сезонам и учитывать огромное количество случаев, когда я умирал младенцем, малышом или подростком, счет давно шел на сотни тысяч рождений. Большинство отдельных дней, лиц и смертей стерлось так же, как у человека стираются подробности первых лет детства, зато повторяющийся опыт оставался. Я мог не помнить конкретный паводок десять тысяч рождений назад, но прекрасно знал, как выглядит подмытый берег. Не мог перечислить всех хищников, от которых когда-либо убегал, но по походке, позе и реакции родни часто понимал опасность раньше, чем успевал рассмотреть зверя как следует.