Книга Чужое лицо, страница 73 – Михаил Тут

Я не стал повторять имя. Он и так смотрел на меня так, будто был готов за это снова кинуться.

— Крышка была целая? — спросил он.

— Целая. Повреждения были, но крышку не сняли.

— Кто бил?

— Не знаю. Не мы. До нас кто-то пытался вскрыть гроб силой. Были следы ударов. Может, топором, может, молотом. Слюда держала.

— У головы что видел? Замок был? Жилки в слюде? Углы закрыты? След крови? Чёрные точки? Метки богов? Что-нибудь вырезанное на камне?

— Я тогда не понимал, на что смотреть, — сказал я. — Видел гроб, девушку, следы ударов. Видел, что разбить не смогли. Остальное не разглядывал.

Леший зажал голову обеими руками и начал раскачиваться.

— Вошёл в пещеру, увидел живую девку в слюде и не разглядел. Вот почему людей в лесу терять надо. Смотреть не умеют.

— Тогда я не знал, что это твоя внучка.

— Никто ничего не знает, пока поздно не станет.

Он сказал это резко, но дальше не закричал. Наоборот, замолчал. Лицо у него стало другим. Кривляние исчезло. Он смотрел мимо меня, будто вспоминал не мои слова, а саму пещеру.

— Я сам его там поставил, — сказал он.

Леонтий нахмурился.

— Гроб?

— Да. Я выбрал ту пещеру. Я ставил слюду. Я закрывал углы. Я кровь давал. Не морановские. Не разбойники. Не чужие люди. Я.

Он говорил спокойно, и от этого его слова звучали тяжелее.

— Потом пошёл искать лекарство. Почти всё нашёл. Последнего не нашёл.

— Чего не хватает? — спросил я.

Леший взялся за свою бороду и потянул вниз так сильно, что кожа на подбородке побелела.

— Волоса. Одного волоса из бороды настоящего лешего.

Он хихикнул, потом закашлялся и сплюнул в снег.

— Настоящего, княжич. Не такого, как я. Не старого дурня в шкуре. С лесом. С правом. С бородой, в которой сила есть.

Леонтий сказал:

— Лес не сделает тебя настоящим лешим.

Старик резко повернул к нему голову.

— Мёртвый поп всё знает?

— Нет. Но это знаю.

— Тогда найди мне настоящего. Не найдёшь — молчи.

Леонтий не стал спорить. Леший снова уцепился за бороду, будто хотел проверить, не стала ли она другой за время разговора.

Я присел перед ним.

— Гроб можно сдвинуть?

— Просто так — нет. Он привязан к месту. Люди, которые нашли пещеру случайно, его не унесут.

— А открыть?

— Я могу открыть. Своей кровью и словами. Но без лекарства не стану.

— А если ломать?

— Можно долбить зубилом, если много времени и совсем нет головы. День за днём. Может, за год расковыряют. Может, раньше трещину пустят. Если слюда треснет неправильно, Зоряна погибнет. Или проснётся уже не человеком.

— Вурдалаком?

Он кивнул.

— Её покусал вурдалак. Двадцать лет назад. Она тогда уже взрослой была. Жила со мной после смерти родителей. Травы знала, грибы знала, зверя не боялась. Людей боялась меньше, чем надо. Вурдалак пришёл ночью. Позвал её голосом матери. Я не успел. Он крови выпил мало, зато дрянь оставил. Три дня она горела. На четвёртый должна была умереть или встать.

— Поэтому ты положил её в слюду.

— Не хоронил я её, — резко сказал он. — Остановил. Между жизнью и смертью. Между человеком и тварью. Пока лекарство найду.

— Двадцать лет ищешь?

— Двадцать.

Леонтий перекрестился.

Леший заметил и скривился.

— Руками машешь. Думаешь, ей бы это помогло? Она бы встала, позвала тебя тихим голосом, а потом горло выгрызла.

— Возможно, — сказал Леонтий. — Но то, что сделал ты, тоже не спасение. Это отсрочка.