Книга Чужое лицо, страница 53 – Михаил Тут

Я ждал продолжения проповеди, молитвы или укора. Он промолчал. И правильно.

Сани столкнул в овраг, лошадь отвёл в сторону и отпустил. Она постояла, фыркнула и медленно пошла по дороге туда, где пахло людьми и овсом.

Я уже собирался уходить, когда услышал хлопанье крыльев. На снег возле убитых дружинников сели два ворона. Один прошёл боком к хромому, второй сразу прыгнул к седому.

— Опять вы, — сказал я.

Один ударил клювом мёртвого в лицо. Второй захлопал крыльями, отгоняя его от своей добычи.

Пусть едят, подумал я и ушел.

К своему коню я вернулся ближе к полудню. Он лежал в ельнике и подняться уже не мог. Передняя нога распухла, снег вокруг был истоптан попытками встать. При моём появлении конь повернул голову и тихо фыркнул.

Я сел рядом, погладил его по шее.

— Не довёз ты меня…

Он моргнул.

— Да и я тоже никого не довёз.

Сидел долго, пока пальцы не перестали слушаться. Потом взял нож. Нельзя заставлять животное страдать.

Метка не отозвалась. Ни теплом, ни болью. Знак брал только человеческую смерть. Или только ту, которую Числобог считал нужной. Теперь это ничего не меняло.

Я забрал сумку, ремни, кусок попоны, немного овса и верёвку. Остальное оставил.

— Больше не оставлю живого врага за спиной, — сказал я себе. Леонтий ничего не сказал, он видел, меня сейчас лучше не трогать.

Перед глазами стоял Ждан, до последнего ждавший Сварога. Буряй, рванувшийся не спасать себя, а дать Нечаю последний шанс. Нечай, слишком лёгкий для петли, зовущий меня из темноты. Эта сцена будет сниться мне каждую ночь.

Под одеждой били друг о друга четыре медвежьих клыка.

К утру я уже не помнил, сколько раз падал.

Лес тянулся одинаковый: ели, серые стволы, снег, низкое небо между ветками. Иногда попадалась звериная тропа, и тогда идти становилось легче. Иногда приходилось продираться прямо через кусты, цепляя одеждой сучья и проваливаясь почти по колено.

На мне всё ещё были велесовские вещи: кольчуга, шлем, тёмный плащ, меч у пояса, лук за плечом. Чужое железо спасало от холода и случайного удара, но идти в нём было тяжело. Кольчуга тянула плечи. Шлем давил на затылок. Плащ намок по краю и цеплялся за кусты. Лук бил по спине, хотя толку от него уже не было.

Стрел не осталось.

За ночь и утро я трижды видел зайцев. Один выскочил почти из-под ног, серый, худой, с длинными ушами. Я успел сорвать лук, вложить стрелу и пустить её куда-то между елей. Заяц исчез, стрела тоже. Потом над просекой поднялись крупные птицы, тёмные, тяжёлые. Я выстрелил дважды. Одна стрела ушла в снег, вторую сожрал ельник. Позже ещё один заяц долго сидел под кустом, будто сам просился в котелок. Я целился медленно, задержал дыхание, пустил — и попал в берёзу в двух шагах от него.

После этого лук остался просто деревяшкой с тетивой.

Рана в боку тянула ровно и тупо. Бедро, полоснутое ножом старого дружинника, ныло при каждом шаге. Повязка на нём давно сбилась. Я несколько раз останавливался, прислонялся плечом к дереву и ждал, пока перед глазами перестанут плавать тёмные пятна.

Потом шёл дальше.

Дорога оставалась справа. Иногда я видел её между деревьями: ровную, утоптанную, с тёмной полосой от полозьев. По ней можно было бы идти быстрее. Не проваливаться, не спотыкаться, не терять силы на каждый овраг.