Книга Чужое лицо, страница 54 – Михаил Тут

Но на дороге спрашивают имя.

Смотрят на одежду.

На кровь.

На руки.

На то, почему человек один, без коня и без саней, идёт из стороны заставы.

Мне нечем было отвечать.

Под одеждой стукнули друг о друга медвежьи клыки. Я остановился, прижал ладонь к груди и долго стоял, согнувшись. Не потому что боль стала сильнее. Она и так никуда не уходила. Просто этот короткий сухой звук каждый раз возвращал меня туда, к саням, к снегу, к петлям.

Один клык Ждана.

Один Буряя.

Два Нечая.

Я сам снял их с мёртвых. Сам повесил себе на шею. Теперь шёл с ними через лес и уже не мог представить, что когда-нибудь сниму.

Леонтий появился ближе к полудню. До этого он, наверное, держался где-то рядом, но я его не видел. Может, не хотел видеть.

Он шёл сбоку, не оставляя следов, и молчал.

Я тоже молчал.

Долго.

Потом он спросил:

— Далеко до Горыни?

— Пешком — далеко.

— Значит, надо искать ночлег.

— Коня.

Леонтий посмотрел на меня.

— Коня не просят на ночь.

— Я и не собираюсь просить.

Он ничего не ответил. Только отвернулся к дороге, будто там, за деревьями, можно было найти другое решение.

Другого решения не было.

Граница давно осталась позади. Я уже шёл по Меровскому княжеству. По земле, которую должен был назвать своей, если вообще дойду до Мерова и если Меров не сожрёт меня раньше. Здесь люди должны были жить под моей рукой. Пахать, кормить детей, платить князю, ругаться на сборщиков, бояться набегов и ждать от власти хоть какого-то порядка.

А я шёл к ним из леса в велесовской кольчуге и с сулицей в руке.

К вечеру я почуял дым.

Сначала не увидел — именно почуял. В сыром воздухе потянуло горелой берёзой, печной сажей и чем-то кислым, домашним. Потом между елями мелькнул просвет, и над ним поднялась тонкая серая нить.

Я опустился на одно колено.

Слушал.

Собака залаяла далеко, лениво, не на меня. Потом ударил топор. Один раз. Второй. Кто-то во дворе кашлянул. Скрипнула дверь.

Хутор.

Небольшой, бедный, но живой.

Я обошёл его с подветренной стороны и лёг за грудой валежника. Оттуда было видно почти весь двор: изба с низкой крышей, хлев, сенная пристройка, поленница, маленький амбар на коротких столбах. За плетнём стояла лошадь. Не дружинный конь, не княжеская лошадь. Низкая рабочая кобыла, широкая в груди, мохнатая, с тяжёлой головой. Она жевала сено и время от времени мотала ушами.

Лучше, чем идти пешком.

Возле поленницы хозяин колол дрова. Лет сорока, может, больше. Плечи крепкие, борода с проседью, на ногах старые валеные сапоги, на поясе нож. Не воин, но топор держал уверенно.

Из сеней вышла женщина с ведром. За ней показалась старуха в тёмном платке. Мальчишка лет двенадцати или тринадцати тащил охапку хвороста и всё оглядывался на собаку, которая крутилась возле крыльца. Собака была лохматая, рыжеватая, с умными настороженными глазами.

Мальчишка поставил хворост криво. Несколько веток рассыпались.

— Радим! — крикнула женщина. — Не бросай как попало.

— Да не бросал я.

— А это кто бросал?

— Само.

Хозяин поднял голову.

— Подбери.

Мальчишка хотел что-то ответить, но передумал. Нагнулся, собрал ветки, сунул их под навес и пнул снег носком сапога.

Нечай тоже так пинал снег, когда злился и не хотел показывать.

Я закрыл глаза.

Не помогло.

Леонтий стоял рядом с валежником.

— Можно попросить, — сказал он.