Книга Чужое лицо, страница 186 – Михаил Тут

Мать стояла перед пустым ящиком, сжав пальцы.

— Я не знала.

Добронега погладила её по руке.

— Не сердись, Милуша. Я сытая. Вон хлеб есть.

Половины лепёшки не хватило бы Раде на один ужин.

Масло в фонаре тоже заканчивалось. Добронега дважды прикручивала фитиль, стараясь растянуть остаток, и каждый раз комната становилась темнее.

Она усадила нас, достала из сундука старое одеяло, попыталась накрыть им сразу мать и Раду. Потом принялась искать горшок, хотя горшок стоял у неё под рукой. Несколько раз забывала, зачем открыла сундук. Один раз принесла Раде детскую рубашку, рассчитанную на пятилетнего ребёнка, и обиделась, когда та не смогла просунуть голову.

Яромила смотрела на неё с нежностью и всё нарастающим страхом.

Мы пробыли в доме меньше получаса, когда Добронега вышла за занавесь, вернулась с фонарём и замерла.

— Вы кто?

Мать поднялась.

— Мамка...

— Кто вас впустил?

— Это я. Милуша.

Добронега долго всматривалась. Потом лицо её снова осветилось радостью.

— Милуша!

Она обняла мать во второй раз, заплакала теми же слезами и повторила почти те же слова. Рада смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Она забыла? — шепнула она.

— Да.

— Нас всех?

— Не всё сразу.

Через несколько минут Добронега предложила позвать соседку.

— Она не поверит, кто ко мне пришёл. Сейчас покажу.

Мать поймала её у двери.

— Нельзя, мамка.

— Почему?

— Нас никто не должен видеть.

— Конечно.

Старуха вернулась к столу. Через минуту спросила:

— А почему вас никто не должен видеть?

Яромила посмотрела на меня. Оставаться здесь было нельзя. Добронега не предаст их. Она просто забудет, что должна молчать.

Мать стала спрашивать о старых слугах. Не о том, кто пережил годы — мятеж случился всего три месяца назад, — а о том, где теперь живут люди, которых она привыкла видеть в детинце и чьи дома никогда её не интересовали.

Добронега отвечала путано. Одного конюшего отправляла к белой стене, которую давно снесли. Другую служанку называла девичьим именем и не могла вспомнить имя мужа. Иногда рассказывала, кто приходил к ней с припасами до мятежа. Иногда уверяла, что тот же человек заходил вчера, хотя печь давно остыла.

Яромила не знала, кто из них остался верен Меровичам, а кто уже присягнул Боряте. Приходилось выбирать не надёжного, а наименее опасного.

В конце осталось четверо.

Старый конюший жил возле самого детинца и, по словам Добронеги, недавно носил новый боярский пояс. Это могло ничего не значить. Могло значить всё.

У вдовы ключника был дом, полный взрослых сыновей и невесток. Скрыть там двух женщин невозможно.

Бывший кладовщик теперь торговал зерном с людьми Боряты.

Четвёртой была Бажена, старая княжеская кухарка. Она ушла из детинца ещё до мятежа, когда ноги перестали выдерживать целый день у печей, и жила одна у кожевенного ряда.

— Бажена нас примет, — сказала мать.

В её голосе не было уверенности. Только выбор.

Перед уходом я положил на стол серебро. Добронега увидела монеты, удивилась и спросила:

— Чьи?

— Твои, мамка, — сказала Яромила. — На дрова и еду.

— За что?

— Просто возьми.

Старуха спрятала деньги в сундук, закрыла крышку, потом снова открыла и радостно позвала нас:

— Глядите, что нашла!

— Это мы дали, — сказала Рада.

Добронега посмотрела на неё с недоверием.

— Ты маленькая. Откуда у тебя серебро?