Книга Чужое лицо, страница 136 – Михаил Тут

Враг почувствовал слабость.

Конечно почувствовал. Для этого большого ума не надо. Когда ряд на миг останавливается, когда один голос пропадает, когда люди смотрят не туда — дави. Очень простая наука. Её даже местные падальщики понимали, если доживали до третьего боя.

Морановичи пошли вперёд.

Сухой волхв за ними орал уже не людям, а самому страху:

— Закрыты! Закрыты! Их знаки пусты!

Видимая часть всё ещё была театром.

Но настоящая часть держала меня за горло.

Метка молчала.

Леший скулил за пнём.

Очень хотелось убить волхва. Не потом. Не когда-нибудь. Сейчас. Прямо сейчас пройти через двор, через щиты, через морановичей, через дым, сорвать эту железку и засунуть ему в рот так глубоко, чтобы он больше никого не закрывал.

Но у меня был ряд.

Вот подлость должности: как только у тебя появляются люди, ты уже не можешь делать самое разумное для себя. Ты обязан делать то, что не даст им умереть в следующие десять ударов сердца.

— Стоим! — крикнул я. — Не гоним! Коротко бей! Кто щит хватает — пальцы!

Один из местных прыгнул на Гридю, вцепился в верх щита обеими руками и повис, пытаясь завалить. Гридя зашатался. Ломоть ударил по рукам, но не попал. Вьюн скользнул низом и резанул по пальцам. Человек взвизгнул, отпустил, получил копьём в живот.

— Вот так! — крикнул я. — Ещё одного!

Вьюн выругался, но полез снова.

Рябой на краю встретил морановича с топором. Не стал рубиться широко. Упер щит, принял удар, шагнул внутрь и коротко ударил мечом под руку. Тот осел. Рябой даже не посмотрел, добили ли его. Смотрел уже на следующего.

Малой держал.

Плохо, но держал.

Гридя держал.

Хорошо, гад. Упрямо. С кровью на щеке, с белыми губами, но держал.

Мы не пошли вперёд сразу.

Это было бы красиво и глупо. Красота в бою часто заканчивается тем, что твой труп потом некому похвалить. Мы держали проход, пока справа Берест выдавливал врагов от колодца, а из сада второй десяток давил местных к плетню. Конные уже закрывали лесную дорогу. Я слышал их рога и крики, но не видел. И не надо было видеть. Надо было держать свои три шага грязи.

Потом морановичи дрогнули.

Не от нас одних. От того, что бой вокруг них перестал складываться. Справа их прижали. Слева из сада ударили наши. У леса закричали — значит, конные перехватили отход. Падальщики начали понимать, что “Морана закрыла” — это хорошо звучит, пока тебе не отрезали дорогу к лесу.

Волхв понял раньше остальных.

Умный, сухая сволочь.

Он не стал ждать, пока его красиво окружат. Двое морановичей заслонили его щитами, третий рубанул жерди у загона, открывая узкий лаз к овражку. Волхв пригнулся и пошёл туда. Не побежал. Пошёл быстро, но без паники, прижимая бляху к груди.

Я увидел.

И понял, что не могу.

Если брошу ряд — проход развалится. Если проход развалится — погибнут те, кто стоит рядом. Если побегу за волхвом — стану не умным охотником, а тем самым дурнем, которого сам же всю зиму учил не лезть из строя.

Десятник, мать его.

Очень полезная должность. Особенно когда надо отпустить врага, которого хочется убить больше всех.

— Рябой! — крикнул я. — Край не отпускать!

— Вижу!

Волхв ушёл в овражек.

Двое его прикрывающих легли под ударами наших и конных. Третий исчез за кустами вместе с ним. Леший за пнём дёрнулся, будто хотел подняться, но тут же снова сжался. Амулет всё ещё держал. Лес, значит, был слепой. А старик — стариком.