Книга Чужое лицо, страница 135 – Михаил Тут

Косарь ударил его древком по лицу и рявкнул мне:

— Назад, сука умная!

Я шагнул назад.

Иногда начальника полезно слушать. Неприятно, но полезно.

И тут стрела ударила Косарю в лицо.

Не из чистого поля. Не откуда-то красиво издалека. Из тёмной щели под крышей сарая, где кто-то заранее устроился на сеновале. Стрелок ждал не меня. Не Рябого. Не первого попавшегося.

Он ждал голос.

Косарь как раз повернул голову, чтобы рявкнуть Рябому на край.

Щёлкнуло.

Даже свиста почти не было. Слишком близко.

Стрела вошла ему под скулу, пробила щёку, разорвала рот. Зубы щёлкнули, кровь брызнула сразу, густо, с белыми осколками. Косарь не упал мгновенно. Вот что хуже. Он сделал ещё полшага, будто хотел договорить, схватился рукой за древко стрелы и только потом осел на колено.

Глаза у него были злые.

Не испуганные.

Злые.

Как будто стрела нарушила дисциплину.

Я потянул меру.

Сразу.

Без мысли. Без выбора.

Вернуть.

На один вдох. На поворот головы. На тот миг, когда Косарь ещё только открывает рот, а стрелец под крышей ещё не отпустил тетиву.

И ничего не случилось.

Не боль.

Не рывок.

Не привычный удар, после которого тебя выворачивает наизнанку и бросает обратно, как тряпку.

Ничего.

Я словно обеими руками ударил по гладкой стене. Время было рядом. Вот оно, только что прошло, ещё тёплое, ещё с кровью на зубах, ещё с Косарём на ногах. Но края у него не было. Не за что ухватиться.

Метка молчала.

Волхв у овина поднял бляху выше.

Я понял.

Поздно. Как обычно. Умные мысли часто приходят тогда, когда можно разве что записать их кровью на снегу.

Косарь завалился на бок.

Десяток качнулся.

Не развалился. Не надо делать из людей солому. Эти два месяца мы не зря гнали их до рвоты и обратно. Но ряд качнулся. И этого хватало.

Малой попятился на полшага.

Гридя повернулся к Косарю и открыл щель.

Вьюн сорвался было к десятнику.

Один из новых кинулся помочь и бросил своё место.

Рябой увидел меня.

Не спросил. Просто увидел.

Полсекунды.

В бою полсекунды — это много. За полсекунды человек успевает стать трупом, а потом ещё помешать живым спотыкаться.

Я ударил Малого древком по спине так, что он всхлипнул и вернулся в ряд.

— Щиты сомкнули, сукины дети! — заорал я.

Голос вышел не мой. Ну, то есть мой, но такой, каким обычно кричат люди, готовые потом лично доказать каждое слово.

— Косарь живой, пока вы стоите! Побежите — я вас сам потом соберу по кускам!

Гридю я схватил за ремень и рванул назад в строй.

— На шею ему потом посмотришь! Щит держи!

Он моргнул. Вспомнил руки. Закрыл щель.

Вьюну я рявкнул:

— Под щиты! Кто за край лезет — режь кисти! Не к Косарю!

— Но он...

— Выполняй!

Вьюн выполнил.

Вот это и есть страшная вещь в командовании. Ты орёшь — и люди делают. Даже если внутри у них всё против. Даже если им страшно. Даже если они правы, а ты просто громче.

Рябому:

— Левый край твой!

— Сам вижу.

— Тогда держи молча!

Он оскалился, но встал.

Двоим из задних я ткнул на Косаря:

— Вытащить! Двое! Не вся свадьба!

Один замешкался. Рыжий из новых, с глазами телёнка перед бойней. Очень плохие глаза для боя.

Я шагнул к нему.

— Не понял?

Он понял.

Вдвоём они подхватили Косаря под плечи и потащили назад, за угол сарая, где стрела с сеновала уже не достанет. Косарь хрипел и пытался их ударить. Хороший десятник. Даже с дырой в лице сохранял воспитательную работу.