Книга Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат, страница 90 – Диана Бауэр

Селеста опомнилась раньше многих.

— Это ложь, — сказала она.

Голос у неё снова стал мягким. Только теперь мягкость ложилась на слова слишком тонко, как плохо натянутая ткань на сломанную раму.

Рейнар не повернулся к ней сразу. Он смотрел на свиток в своих руках. На ту строку, где моё имя стояло не как имя женщины, которую он когда-то называл своей, а как удобная часть чужого плана.

“После устранения Миры из главного дома”.

Устранения.

Не развода. Не защиты. Не вынужденного решения.

Устранения.

— Селеста, — произнёс Рейнар наконец, — ты сейчас говоришь о свитке с печатью Варона, который лежал в закрытом сундуке Совета?

— Печати можно перенести. Записи можно подделать. Все знают, что старые дома умеют показывать людям то, чего они хотят.

Она посмотрела на меня.

Очень точно.

Зал тоже посмотрел.

Я почувствовала, как Лист прижалась ближе. Не спряталась, нет. Просто стала рядом так, будто решила: если сейчас все снова будут смотреть на меня как на виноватую, она хотя бы не отпустит руку.

И я вдруг поняла, что Селеста всё ещё надеется. Даже после печати, после слов Клыка, после свитка. Она надеется не убедить Рейнара — с ним теперь было труднее. Она надеялась убедить стаю, что всё непонятное опасно, а всё опасное лучше вернуть Совету.

— Старые дома не подкладывают чёрные нити в детские вещи, — сказала я.

Селеста слегка побледнела.

— Ты всё ещё цепляешься за эту нить?

— Нет. Я держусь за детей.

Капля поднял голову из-за банки и очень тихо сказал:

— Она тянула Рана.

В зале стало ещё тише.

Для чужих это было почти ничего. Детский голос, тонкий, неуверенный. Но я знала, чего ему стоило произнести эти слова перед взрослыми, перед серыми накидками, перед женщиной, которой он боялся. Клык резко посмотрел на него, будто хотел закрыть собой даже от последствий уже сказанного. Ран не двинулся, только его рука легла на край стола.

Селеста медленно повернулась к Капле.

— Бедный малыш. Ты не понимаешь, о чём говоришь.

Капля спрятался за банку.

Рейнар сделал шаг.

Не к ней. Между ней и детьми.

— Не обращайся к нему.

Селеста впервые посмотрела на него с открытым возмущением.

— Ты защищаешь их от меня?

— Да.

Одно короткое слово ударило по залу сильнее, чем длинная речь.

Селеста словно не поверила. На миг её лицо стало не светлым, не печальным, не благородно обиженным, а совсем другим. Жёстким. Голодным. Почти некрасивым.

— После всего? — спросила она тихо. — После того, что я сделала для твоей стаи?

— Что именно ты сделала?

Рейнар произнёс это спокойно. Но спокойствие было таким, от которого люди у стен невольно притихли. Я знала этот тон. В нём не было ярости, которой можно сопротивляться. В нём было решение.

Селеста тоже знала.

— Я стояла рядом, когда тебя разрывали между долгом и слабостью, — сказала она. — Я слушала старших, когда ты от них отворачивался. Я принимала на себя то, что должна была принять женщина, если хочет быть рядом с альфой.

— Женщина рядом с альфой не крадёт детей у его стаи.

— Я не крала!

Лист вздрогнула от крика и резко закрыла уши.

Клык тут же шагнул к ней.

Я посмотрела на Селесту. Она увидела, что сделала, и быстро вернула голосу мягкость, но было поздно. В зале уже заметили: от её крика ребёнок испугался не как от случайного шума. Как от знакомого удара.