Книга Форма сохранена, страница 41 – Ярослав Кирилишен

Вот она. Та злополучная ночь. Ночь, которая сломает всё.

Антон почувствовал жжение в груди. Как будто чужая боль вошла в него сквозь кожу. Он слышит голоса. Они неясные, грубые. Смех. Короткие фразы на венецианском диалекте, от которых кровь стынет. Он чувствует мгновение, когда Маргариту схватили. Падение. Страх. Осознание, что никто не придет. И затем снова наступила полная тьма…

Антон вырвался из видения, хватая воздух…

Сальваторе положил руку ему на плечо.

— Сеньор Антонио, этого никто не должен был видеть… Но вы видите всё.

— Что с ней произошло? — голос Антона дрогнул.

Сальваторе тяжело опустился на стул.

— Ее грубо насиловали на протяжении многих часов. Трое сыновей судовладельца Кавалли. Богатые. Неприкасаемые. Они убили бы любого, кто попытался бы подать жалобу.

Он умолк. Взгляд Антона упал на следующий документ. Это было письмо, написанное рукой Элены к священнику местной церкви:

«Ваш Бог молчит. Я молюсь ему, но не слышу ничего в ответ. Дочь, моя старшая дочь умирает внутри себя, а он не хочет ей помочь».

Вторая страница содержала отрывок из письма Грегорио:

«Я случайно нашел старые семейные записи. О человеке, который жил в Праге много лет назад. О договоре, что нарушил законы мира ради чуда. О том, что договор можно использовать… И я… я постоянно думаю об этом».

— Они могли разорвать договор? — спросил Антон.

Сальваторе выдохнул.

— Могли. Но страх оказался сильнее.

Антон понял, что сейчас он находится в самом сердце трагедии, которая делала цепь живой. Он еще держал письмо Грегорио, когда следующее видение накрыло его снова. Теперь это произошло медленно, вязко, как вода лагуны, затягивающая лодку в трясину…

Он стоял в тесной комнате над аптекой. Тусклый свет свечи освещал узкую кровать, на которой лежала Маргарита. Ее руки были сложены на груди. Кожа казалась белой, почти прозрачной. Губы — бескровные. В ее открытых глазах только пустота. Она не взглядом смотрела на мир, а чертой. Как будто во всём мире не осталось ни одного безопасного места, куда можно было бы смотреть. Элена сидела с ней рядом. Она пыталась говорить с дочерью, гладила ее по голове. Но Маргарита не реагировала ни на голос, ни на прикосновение. Ее сломали…

Антон почувствовал резь в груди. Это чужая травма прожгла его, как калёное железо.

Соседи шептались громко. За дверьми слышались резкие, безжалостные голоса: «…я же говорила, что эта девка слишком много смотрела мужчинам в глаза… что хотела, то и получила… она сама виновата… с такими лучше держаться подальше».

Это не просто обсуждение. Это была публичная казнь. Социальная. Моральная. Беспощадная.

Антон видел, как Элена сжимает кулаки, слыша эти слова. Но не выходит наружу. Она боится не за себя, а за свою дочь. Маргарита лежала неподвижно. Каждое слово, произнесенное людьми на улице, падало на нее незримым камнем.

Антон видел, как тянулись длинные вязкие дни. Время в этом доме разорвалось и текло отдельно от всей Венеции. Маргарита больше не выходила наружу. Стоило Элене лишь попытаться вывести ее на узкую набережную, девушка начинала дрожать так, будто сама улица хотела вернуть ее назад в ту ночь. Иногда она плакала беззвучно, так глубоко, что слёзы казались только следами на коже. Иногда сидела часами неподвижно, как статуя, которой забыли придать выражение лица.