Книга Форма сохранена, страница 40 – Ярослав Кирилишен

Сальваторе чуть улыбнулся, но глаза при этом остались серьезными.

— Я тогда страшно рассердился. Думал, что меня просто привязывают к старому кварталу и чужой истории. Но годы идут, и ты понимаешь, что быть чьим-то хранителем — тоже выбор. Не такой яркий, как у ваших предков. Но всё равно выбор.

Он на секунду замолчал, как будто проверяя, не слишком ли много сказал.

— У меня никогда не было детей, — добавил он уже тише. — Может, так проще. Некого заставлять ждать дальше. Если вы… — он чуть наклонил голову, изучая Антона, — если вы сумеете закончить то, что начали Грегорио и все остальные, этот дом, возможно, впервые проживет хотя бы одну жизнь без ожидания чужой фамилии.

Антон почувствовал, как его слегка повело. Повело не от мистики, а от очень человеческого веса этих слов. Он вдруг ясно увидел простой факт. Для Сальваторе он не только «последний Леван». Он — шанс наконец-то закрыть давний чужой долг.

— Вы действительно верите, что это возможно? — спросил гость.

Сальваторе не стал отвечать сразу. Повернулся к окну, где за мутным стеклом медленно текла узкая полоска воды.

— Верю я или нет — не важно, — заговорил он наконец. — Грегорио тогда наказал моему предку: «Однажды придет тот, кто захочет не продлить, а оборвать цепь. Наш долг — не мешать ему и не подталкивать. Просто сказать правду и отойти в сторону», — он пожал плечами. — Я слишком долго репетировал этот момент, чтобы сейчас сыграть другую роль.

И только после этого он открыл ящик, достал тяжёлую папку, перевязанную кожаным ремнем, и положил ее перед Антоном так, как передают не просто документы, а ключ, который ждали несколько поколений.

Антон открыл папку. На верхнем листе — портрет, нарисованный углем: женщина с мягкими чертами, большим крестом на груди и печальными глазами. Элена. Под рисунком затертая дата: 1765. Следующий лист — мужчина с уставшим взглядом, широкими плечами и длинными пальцами аптекаря. Грегорио. Ниже — подпись другим почерком: «Нарисовано рукой благодарного пациента». И наконец — маленький портрет девушки. Хрупкой, с большими глазами, в которых смешались страх и свет. Маргарита.

Антон еще не успел перевернуть страницу, когда волна накрыла его второй раз. Видение обрушилось внезапно, как венецианский прилив в узкий канал. Но теперь он был к этому хоть чуть-чуть готов. Теперь он знал, что за всем этим — не просто история. А тот, кто ждал его здесь так же долго, как Сальваторе.

Антон мгновенно очутился в старой аптеке восемнадцатого века…

Вокруг запах лаванды, розмарина, уксуса и жжёной серы. На столе виднелись какие-то стеклянные колбы, свитки рецептов, серебряные весы. Сквозь дверь слегка доносился шум канала.

Грегорио, молодой, крепкий, поднимает голову от стола, когда дверь распахивается. Его старшая дочь Маргарита стоит на пороге. Ее лицо белее мела. Одежда разорвана. Волосы растрепаны. На теле многочисленные раны и кровоподтеки. Губы дрожат.

— Figlia mia? (Доченька?)

Грегорио бросается к ней. Она делает шаг вперед и падает в его руки. Пальцы цепляются за его рубашку. Ее глаза пустые, как дно разбитой чаши.

— Они… они… — шепчет она, но слова застревают.

Грегорио кричит жене Элене, которая выбегает из соседней комнаты. Увидев дочь, закрывает рот рукой. Ее захлестывает не ужас, а боль, которая прорезает ее насквозь. Маргарита рыдает. Элена садится рядом, гладит ее по волосам. Ее жесты кажутся почти механическими. Она не знает, что сказать. Она молится. Ее губы шепчут слова, но глаза полны слёз.