Книга Форма сохранена, страница 39 – Ярослав Кирилишен

Впереди маячила дверь. Старое дерево. Потемневшая бронзовая ручка. И еще один стертый временем символ. Антон постучал. И внутри, в глубине дома кто-то шевельнулся. Как будто века ожидания наконец-то закончились.

Дверь открылась не сразу. Сначала послышалось тихое шуршание, словно кто-то много лет не подходил к этому порогу, но сейчас ради него медленно отодвигал засов. Затем послышался скрип петель, и Антон увидел узкое пространство между тенью и светом. На пороге стоял мужчина лет шестидесяти. Высохший, как старый корень дерева, с лицом, в котором морщины были будто вырезаны ножом. Глаза — светлые, прозрачные, удивленные.

— Сеньор… из семьи Леван? — спросил он по-итальянски, но так, будто знал ответ заранее.

— Да. Мое имя — Антон Леван, — кивнул он. — Мне сказали… мне сказали, что вы можете помочь.

Мужчина открыл дверь шире.

— Входите. Мы думали, что уже никто больше никогда не придет.

Дом внутри тоже старый, но не заброшенный. Воздух пах влажными досками, лавровым мылом и чем-то горьким. Возможно, какая-то настойка трав.

Свет проникал сквозь узкие окна полосами, похожими на ножи, рассеиваясь на частицах пыли. На стенах вокруг висели потемневшие картины, на столах — сложенные стопки пожелтевших бумаг, связки ключей, старые инструменты аптекаря.

— Меня зовут Сальваторе, — мужчина жестом предложил сесть. — Я храню… память. Не по собственной воле, но по необходимости.

Антон хотел было спросить, что значит «по необходимости», но Сальваторе его опередил, будто привык, что этот вопрос когда-нибудь возникнет.

— Я не Леван, — спокойно сказал он. — Моя семья — не ваш род. Мы… те, кому однажды спасли жизнь. И вместе с ней навесили долг.

Он прошелся ладонью по спинке ближайшего стула мягким движением, почти ласковым, — так гладят старого пса.

— Мой предок лично знал Грегорио, — продолжил он. — Приходил сюда мальчишкой, носил воду, толок порошки, бегал с поручениями. Во время чумы его дворовая семья постепенно вымирала одна за другой. Родители умерли в одну неделю. Он остался совсем один. Тогда Грегорио забрал его наверх, сюда, в этот дом. Дал ему еду, работу и кров. И, как вы понимаете, не только это.

Сальваторе слегка усмехнулся. Безрадостно.

— Когда чума отступила, — он на секунду задумался, будто вслушиваясь в память дома, — мой предок дал обет своему спасителю Грегорио. Обет хранить знание для потомков, обет — дождаться их и отдать всё, что знает.

Он поднял глаза на Антона.

— Для нас это… не благословение. Обязательство. Предок стал чем-то вроде живого завещания. Передал это своему сыну. Через несколько поколений завет пришел к моему деду. Дед передал отцу. Отец — мне.

Антон заметил на стене старую, потемневшую от времени иконку. Перед ней — крошечный листок, прибитый булавкой. На нём всего две строки, написанные выцветшими чернилами:

«Если придет Леван — не скрывать. Не советовать. Не удерживать. Передать».

— В нашей семье, — тихо говорил Сальваторе, — существовало только два запрета. Не сжигать бумаги. И не лгать тому, кто придет с этой фамилией. Все остальное — на усмотрение каждого поколения.

Он пожал плечами, но в этом жесте виделась усталость человека, который слишком долго стоит на посту, не зная, сменят ли его вообще.

— У меня был шанс уехать, знаете? — почти будничным тоном сообщил он. — В молодости я хотел в Милан, работать на большой завод. Даже письмо-ответ получил. Но отец тогда позвал меня сюда, в эту комнату, положил руку на папку, — он кивнул на кожаный ремень, — и сказал: «Если ты уедешь, то дом будет пустым. А пустой дом — это обещание, которое некому исполнить».