Книга Лёнька. Украденное детство, страница 94 – Павел Астахов

Таких матерей с детками, отправленных из России в рабство великого Третьего рейха, было более девяти миллионов…

Много лет глухонемой деревенский юродивый Афанас пускал пузыри и пучил глаза, когда кто-то пытался с ним заговорить или начинал гнать прочь за его назойливое приставание. Он слонялся с утра до вечера по деревне, хватал с прилавка на рынке еду, за что бывал и бит, и руган нещадно. Но в конце концов ему все сходило с рук по причине врожденной глухоты и немоты. Никто не помнил, сколько ему было лет и когда он родился. Казалось, он существовал всегда и без него скучная деревенская жизнь стала бы еще скучнее и монотоннее. Одна история с попыткой призвать его в армию, что случилась в самом начале войны, когда мобилизационная команда подобрала его на улице и доставила в райцентр, где медкомиссия, провозившись с ним двое суток, в итоге отправила пешком домой с штампом на справке «непригоден», стоила того, чтобы обратить внимание на этого необычного субъекта.

Добравшись домой, Афанас несколько дней отсиживался на сеновале, а затем вновь начал бороздить улицы и закоулки, пугая своим внезапным появлением баб и ребятишек. Немцы не обращали на него внимания, да и он, чувствуя опасность, не лез им на глаза. Однако в день всеобщей зачистки его, то ли приняв за великовозрастного подростка, то ли из-за крепкого телосложения, отправили с бабами и ребятишками в группе «рабов», а не оставили для дальнейшей «ликвидации».

Доехав вместе с ними до придорожного лагеря и просидев первые сутки без еды и воды, Афанас пробрался к краю землянки и, протянув руку под проволочным забором, потрогал за сапог стоявшего часового. Тот брезгливо оттолкнул его руку и крикнул:

— Вас махст ду? Фершвинде!^[73]

И тут на глазах изумленных односельчан и других пленников, глухонемой Афанас заговорил на чистом немецком языке:

— Герр офицер! Послушайте меня. Я готов служить Великой Германии. Я попал в этот лагерь по ошибке. Мое место в рядах настоящих патриотов. Прошу вас меня освободить и дать возможность своим трудом и службой доказать преданность Германии и Гитлеру.

Люди вокруг отшатнулись от заговорившего инвалида и, не понимая, о чем он вещает немцу-охраннику, испуганно перешептывались. Те, кто знал его, не могли поверить своим глазам и особенно ушам. Парень, которого даже районная мобилизационная медкомиссия не разоблачила, вдруг сам раскрылся перед немецкими оккупантами. Такая метаморфоза была парадоксальной, хотя и произошла на глазах у сотен людей. А Афанас уже наполовину вылез из ямы и продолжал убеждать заинтересовавшегося немца в своей нужности и полезности:

— Я хорошо говорю по-немецки и могу быть переводчиком, охранником, помощником.

— Вылезай сюда! Быстро. Я доложу о тебе начальнику. Думаю, ты можешь пригодиться. Стой здесь и никуда не уходи! Скоро вернусь. – Часовой явно оценил и настойчивость этого крепкого парня, и чистоту речи, которая редко встречалась среди пленных.

Афанас послушно вытянулся, словно парадируя бравого служаку, и тут же проворно выскочил из невольничей ямы. Теперь он уже считал, что был на полпути к «новой жизни». Немец удалялся в сторону комендантской будки, растворяясь в сумрачной непогоде. Парень торжествовал. Его охватило жгучее желание не только жить, но и служить. Не понимая, что же дальше делать, чтобы доказать свою лояльность, он стал ходить вдоль проволоки по краю ямы, изображая часового.