Книга Лёнька. Украденное детство, страница 72 – Павел Астахов

Столпившиеся перед эшафотом деревенские жители громко загомонили, обсуждая предложения герра Берга. Они еще не были запуганы зверствами немецких оккупантов и негодовали по поводу явной несправедливой расправы, особенно в тот момент, когда к ним стали подводить мать и жену Андрея Полевого, которого в деревне за добрый нрав и душевную щедрость все очень уважали. Дочку Таньку схватила Акулина, которую тоже пригнали под угрозой расстрела на место казни. Она прижала девочку к себе и закрыла ей ладонью глаза. Танька, никогда в жизни не видевшая, как и большинство жителей деревни, виселицы, не понимала, почему схватили мамку и бабушку и куда их ведут. Даже в годы Гражданской войны в их деревеньке не устраивали экзекуций и казней ни красные большевики, ни белогвардейцы, ни разномастные бандиты, промышлявшие вокруг Бездона. Лёнькина мать успокаивала как могла девочку, что-то ей говоря и всячески отвлекая. Уйти от места казни было невозможно из-за дежуривших вокруг эсэсовцев. Она протискивалась сквозь плотно стоящих людей, пытаясь отвести девочку подальше от этого страшного места, вглубь народной массы.

Тем временем шесть автоматчиков пригнали связанных заложников, выбранных наобум из толпы. Комендант негласно распорядился в этот первый раз уничтожить самых старых и больных. То есть тех, кто не мог уже в силу возраста и состояния здоровья усиленно работать на благо фюрера и пополнять его германские закрома. Немецкая рачительность и здесь одержала верх над злобой и ненавистью ко всему русскому и советскому, что так истово проклинал гауптштурмфюрер Алоис Хоффман. По его приказу привели двух древних старух и трех дедов. Их было легко поймать, связать и привести на казнь. Некоторые даже не поняли, что происходит, так как толком и не расслышали ни приказа с приговором, ни тем более речи немецкого агитатора Берга.

Всех приведенных пленников вместе с женщинами семьи Полевых заставили встать на длинную лавку, принесенную из дома Полевых. Когда-то на ней умещалось до десяти гостей. Особенно в тот день, когда гуляли свадьбу родители Таньки. Сейчас ее едва-едва хватало, чтобы поставить в ряд семь невинных человек, назначенных для уничтожения во имя «укрепления нового немецкого порядка». Каждому из возводимых на эту первую в истории их деревни плаху полицаи Троценко и Горелый надевали заготовленные ими же таблички с описанием вины и совершенного преступления. После этого ловкий эсэсовский ефрейтор поочередно запрыгнул на лавку и набросил петли на шеи каждого из семи заложников. В толпе послышались рыдания и крики, люди роптали. Как по команде между ними и виселицей выстроился ряд автоматчиков с безучастными сытыми лицами. Они пришли выполнять приказ коменданта, плотно позавтракав, и сейчас готовы были расстрелять каждого, кто приблизится.

Тем не менее крики и ропот все нарастали, и вдруг по всей улице разлилась громкая дребезжащая и звенящая невидимыми флейтами и другими духовыми музыка… Связисты взвода обеспечения подключили патефон коменданта к громкоговорителю, висевшему на столбе возле дома Полевых еще с тех пор, как глава их семейства Андрей, приехав на побывку в тридцать шестом году, по просьбе председателя колхоза Бубнова водрузил его и обеспечил деревню круглосуточным радиовещанием. Немцы, вошедшие в российские населенные пункты, первым делом отключали радиовещание и запрещали прием любых радиопередач под угрозой расстрела. Также были запрещены газеты и телеграфная связь. И вот теперь в этот трагический страшный день над деревней вновь зазвучала музыка. Но только это была не «Широка страна моя родная» и не «Катюша», а какой-то немецкий бравурный марш, прославляющий завоевателей и оккупантов. Связисты успели справиться с поставленной задачей, несмотря на ночной инцидент. Лейтенант войск связи доложил коменданту: