Онлайн книга «Лёнька. Украденное детство»
|
— Так что, братцы, не германцам я служу, а бабам и ребятишкам малым, чтоб сберечь их… Ну, развязывай уже, Прошка! Затек я совсем. Не бзди, не сбегу. Некуда мне бежать, мужики, некуда. * * * Прощались сухо и коротко. Однорукий председатель после освобождения от вожжей размял ноги и двинулся на выход к своему транспортному средству. Закинув ногу через раму, он обернулся и оглядел своих недавних палачей, освещенных тусклым лунным светом с улицы и дрожащим пламенем керосинки сбоку, и произнес: — Значится, так, мужики. Нечего тут промышлять и искать на свой зад проблемы. Только бед накличете. Уходите на Бездон, там, по моим данным, уже есть люди из других деревень. Кузнечиха с девками точно туда подалась. Идите в район Павликовой сторожки и Настасьиной трясины. Там вас никто не сыщет, да и здесь не хватится. Ну, не поминайте лихом! И еще… – Он на мгновение задумался и полез в брючный карман. Вытянул оттуда какой-то длинный предмет. Зубами схватился за край, балансируя ногой, стоящей на земле, своей единственной рукой выдернул из продолговатого свертка длинный, сверкающий лунными искрами клинок. Мужики отпрянули. Петька не выдержал: — Ого! Ты чего ж не пустил его в работу, когда мы тебя, того… валили и вязали? — Кхе. Оттого и не пустил, что жалко вас, дураков, стало. Не хотел я пускать кровушку своих… Эх, хороша машинка! Он покрутил нож, несколько раз блеснув его идеально зеркальным, как гладь Бездона тихим летним вечером, лезвием и протянул конюху: — На, Прохор, владей! Хоть какое-то оружие у вас будет. — Вон оно как? – Ошеломленный Гольтяпин машинально принял подарок и полез в карманы, что-то торопливо выискивая. — Бери, бери. В лесу сгодится. Сталь уральская, булатная. Златоустовцы ковали. Мне кум подарил еще до революции. Он со мной всю германскую прошел, и в лагере его я прятал так, что ни один вертухай немецкий не отыскал. Заветный ножичек, заговоренный. Опосля вернешь мне, как обживетесь в лесу да хозяйство наладите. Гляди, не потеряй! Да чего ты там вошкаешься? – Яков Ефимович недовольно дернул за рукав Прохора, продолжавшего что-то тщетно отыскивать в бездонных складках куртки. — Сейчас я, сейчас. Надо же монетку медную дать тебе взамен ножа. Ты ж знаешь, Ефимыч, так водится. А не то беде быть! – оправдывался конюх, помня о традиции, которая больше была похожа на суеверие, но которую тем не менее мужики строго соблюдали, когда преподносили друг другу по случаю острые режущие и колющие подарки. За такую финку, штык, саблю, топор и даже пилу нужно было по неписаным правилам «отплатить» мелкой монетой, иначе, по преданию, стальной острый презент мог принести страдания тому, кто его передал в чужие руки и не получил взамен «платы», или наоборот. — Не время, паря, сейчас монетки искать! Бежать вам надо, а то эти кровопийцы, не ровен час, вертаться будут. Больно вреднючие сукины дети. Сам их в расход пустил бы. Хлопцы, уходите! Уходите отсель шибче! Чтоб ни слуху, ни духу не было о вас, пока не устроитесь и отряд не сколотите! И напоследок попрошу еще об одном… Ежели что со мной случится, не бросайте моих баб. Особенно Саньку, да и девок. Христом Богом прошу, не оставьте их! Пропадут без меня все четверо! Ни за понюх табаку пропадут. * * * Он дождался, пока троица новообращенных партизан, вооруженных серпом, вожжами и только что полученным ножом, не скроется в лесу, и, примостившись в седле своего двухколесного, видавшего виды железного конька, покатил, поскрипывая педалями, в сторону комендатуры, где его поджидали полицаи. Ориентиром в густой темноте июльской ночи ему служил далекий огонек единственной уличной лампочки, освещавшей рваное желтое пятно посреди центральной улицы. Одинокий, тускло мерцающий фонарь раскачивался от резких порывов заблудившегося полуночного ветра и тоскливо стонал, жалобно взывая к далеким летним звездам, равнодушно мерцающим в густой чернильной вечности бескрайней Вселенной. |