Книга Лёнька. Украденное детство, страница 43 – Павел Астахов

Мужики действительно притихли и почти наглядно представили картину расправы над односельчанами и родственниками. Ведь схваченный ими староста говорил убедительно и весьма доходчиво. Прервал молчание Петька-боцман:

— Да, толково ты нас запугал, Ефимыч. И что ж прикажешь с тобой, гадом немецким, делать?

— А что вы еще можете, мстители хреновы? Развязывайте поскорее, пока эти двое не вернулись. Они теперь точно не успокоятся. А я уж сам с ними все порешаю. Вас я не выдам, хоть и надо бы вас выпороть хорошенько. Коли хотите помощь оказать людям, так идите в лес и там отряд партизанский сколачивайте. Как наши прапрадеды в войну с Наполеоном здесь его били. Так и сейчас надо. В лесу хорониться и оттуда его, гада, бить. Немцы, похоже, все одно никого не оставят в живых. Я слыхал, вчера они обсуждали, когда время придет «зачистить деревню».

— А это чо такое «зачистить»? – удивленно поинтересовался Ванька.

— Мал ты еще, пацан, в игры взрослые играть. «Зачистить» – это значит всех под корень изничтожить. Убьют, вот и вся недолга…

— Хм, так какой нам резон тебя отпускать, ежели все одно всех «зачистют»? – зло усмехнулся Прохор, не переставая сжимать в руках серп и не ослабляя пут, крепко державших поверженного председателя Бубнова.

— А резон такой, Прохор Михалыч. Пока я здесь староста, то смогу хоть кого-то спасти и от расправ немецких, и от наказания, и от «зачистки». А коли сейчас меня кончите, то завтра же всех и зачистют. Вы чего думаете, мне моя жизнь дорога? Да плевать я на нее хотел! Я ее еще в четырнадцатом на фронте проиграл. Да в плену германском ишо раза четыре прощался с ней горемычной. Прощался, прощался да устал. Прикинул я: все одно меня кокнут – либо немцы как председателя колхоза и активиста, либо наши как старосту и пособника. Факт? Факт! Так по мне – лучше уж наши братки пусть шлепнут, но я хоть людям помочь смогу да спасу кого сумею. Потому я и к немцам пошел по своей воле, что лучше меня никто наших людишек вокруг не знает. Я ж за время председательства, сами знаете, все наши села да деревушки наперечет изучил да обошел. И в городе, в райцентре меня знают. Да и своих баб мне спасать надо, сами знаете, четверо на шее сидят да воют кажный день, что пошел я к немчуре служить. Дуры! Саньку на ноги подниму и к вам в лес отправлю, как обживетесь да отряд сколотите. Ну так вот, ежели бы не я стал старостой, а положим, тот же Витька Горелый или Троценко, лучше бы было? А? Ну, кумекайте, мужики! Молчите? То-то и оно, что эти б уже все дворы пограбили и постреляли людей почем зря. А при мне они, псы, хоть и скалятся да лают, но боятся.

— Красиво поешь, председатель. А чего ж сам Акулинку пороть вызвался? Это как понимать? Лёнька вон чуть с ума не сошел, как ты мамку его порол… – вступился Петька.

— А ты, боцман, видал, как я ее порол-то? Я ж все вдоль нее по лавке с боков лупил. Размах-то сильный, свист да стон, а удар слабый. Самым толстым концом у рукоятки и прикладывал. Ежели б не взялся сам, так кто-нибудь из живоглотов этих выскочил. Вон Прохора спроси, как они бока наломали ему только за один лишь косой взгляд! И тогда уж Акулька не бегала бы. Гляньте сами – она даже не захворала, по хозяйству управляется. А пацану, Лёньке, хоть обидно и досадно, но надо б ему тихонько разъяснить, чтоб тоже дров не наломал. Паренек-то он правильный, но горячий. – Мужики переглянулись. Совсем в другом виде представал после этих слов их председатель – предатель. Вроде и не предатель вовсе получался. Они переминались в нерешительности. Теперь и душить его желания уже не было. Яков Ефимович тяжко вздохнул: