Книга Класс. История одного колумбайна, страница 127 – Павел Астахов

— Артемий Андреевич, постойте, пожалуйста! – услышал он запыхавшийся голос.

Это был Колышев, учитель социологии, и при виде его напряженное лицо Павлова слегка смягчилось. Они пожали друг другу руки.

— Раньше не было возможности с вами встретиться… Я просто хотел выразить вам огромную благодарность, – сказал Юрий Александрович. – Если бы не вы…

— Юрий, давайте оставим в стороне несбыточные предположения, – ответил Павлов. – На самом деле это вы молодец. Вы проявили мужество и до последнего вели себя достойно. Смерть двоих школьников, конечно, ужасная трагедия. Но это произошло по не зависящим от вас причинам.

Мимо них прошла пресловутая троица – хромающий, на костылях, Ковальчук, Черкашин и Лаликян. Арсен, семеня последним, бросил настороженный взгляд на адвоката. Артем плотно сжал губы.

Допрос этих троих в ходе судебного разбирательства вызвал бурю негодования в зале. Но если Ковальчук и Черкашин признали свои действия недопустимыми и публично попросили у Дмитрия прощения (а Виталий, которого Свободин сделал хромым на всю жизнь, даже не заикнулся о каких-либо материальных претензиях к нему), то поведение Лаликяна было насквозь пронизано фальшью. И извинения он пробормотал, глядя в пол.

Артем вышел наружу и тут же увидел Веру. Губы адвоката тронула теплая улыбка.

— Не стала подходить к тебе сразу после процесса, – сказала учительница. – Но должна признаться, выступал ты блестяще!

Кто-то из репортеров появился перед ними, как с неба свалился:

— Господин адвокат, – затараторил он. – Только что вы помогли убийце и террористу избежать пожизненного срока заключения! Как вы себя ощущаете после процесса?

— Нормально, – ответил Павлов. – Приговор справедливый и вынесен с учетом всестороннего изучения всех обстоятельств. Свободин не террорист. Он сам жертва множества факторов, которые были установлены в ходе процесса.

Между тем бывшие выпускники вышли за ворота, и, закурив, расположились возле клумбы. Ковальчук, которому было трудно стоять, присел на бордюр каменной чаши цветника.

— Да-а, – протянул Олег Черкашин, задумчиво глядя себе под ноги. – Вот к чему привели наши школьные «шалости». Какими же мы сволочами были…

— Этот психопат получил то, что заслужил! – гневно сверкнул глазами Лаликян. – Ничего себе – взять в заложники двадцать человек!

Виталий хмуро молчал, изредка стряхивая пепел с дымящейся сигареты.

— А вот скажи, Арсен, – обратился к Лаликяну Черкашин. – Вот если бы на месте Дмитрия был ты… И это тебя бы пинали все последние годы в школе. Подсылали бы в гости пьяных бродяг. Обливали зеленкой, рвали штаны, ломали ноги… И все это на глазах твоей любимой девушки. Что бы ты сделал?

На круглом, лоснящемся лице молодого человека застыло выражение потрясения, словно эта мысль даже никогда не закрадывалась ему в голову.

— Дмитрий, по крайней мере, молчал и никому не стучал, – продолжал Черкашин. – А вот ты бы орал как резаный поросенок на всю школу, что тебя обижают и твои права нарушены.

— Шланг мог пожаловаться, – начал оправдываться Лаликян. – Что ему мешало рассказать хотя бы своим родителям?

— У него нет отца. А мать даже на приговор не пришла, – глухо ответил Ковальчук, и Арсен с раздражением посмотрел на приятеля:

— А ты чем гордишься? Поперся в класс к этому шизоиду! На хрен ты это сделал?