Книга Эскортница поневоле, страница 5 – Элен Ош

Я смотрела на мужа, на человека, которому когда-то доверила свою жизнь, и не узнавала его. В кресле сидел чужой. Трус. Предатель. И мужчина у окна смотрел на меня так, будто я уже принадлежала ему.

— Зачем? — спросила я, ещё не понимая. Ещё надеясь. Ещё цепляясь за соломинку здравого смысла в этом безумном мире. — Куда?

— К нему, — Артём снова кивнул в сторону окна, так и не подняв глаз. Его голос стал тише, почти шёпотом. — В качестве… залога.

Слово упало между нами тяжёлое, грязное, липкое. Залог. Я — залог. Не женщина, не жена, не человек. Вещь. Акт в балансовой ведомости. Цифра в чьей-то долговой расписке. Меня замутило. К горлу подступила тошнота, кислая и горькая одновременно.

Я перевела взгляд на мужчину у окна. Он смотрел на меня всё так же: в упор, не мигая. В его глазах не было ни торжества, ни злорадства. Только спокойная, абсолютная уверенность в том, что я уже никуда не денусь. И это было страшнее любой угрозы.

— Баранов, — процедила я. — Ты в конец охренел? Ты… ты продал меня?

Молчание.

Громкое, оглушительное молчание, в котором прозвучало всё: его трусость, его предательство, его полное, абсолютное ничтожество. Артём молчал, и это молчание было громче любого признания. В его позе читалось всё: желание провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимым. Лишь бы не встречаться со мной взглядом.

Человек у окна улыбнулся. Совсем чуть-чуть, одними уголками губ. Улыбка человека, который смотрит фильм и знает, чем он закончится. Он даже не старался скрыть своё удовольствие. Зачем? Он здесь был хозяином. Он мог позволить себе любую роскошь, в том числе и роскошь наблюдать за моим унижением.

Я окинула его ледяным взглядом, от которого когда-то студенты краснели и оправдывались. Он не покраснел. Не отвёл глаза. Чуть склонил голову, будто говоря: «Ну давай, посмотрим, что ты можешь».

Внутри всё дрожало: сердце колотилось где-то в горле, ладони взмокли, ноги стали ватными. Я боялась. Боялась так, как не боялась никогда в жизни. Даже когда отец уходил и мать плакала по ночам, тогда мне было страшно. Но это был детский страх, понятный, домашний. Этот был другим: взрослым, ледяным, парализующим.

— Это сюр какой-то? — выдавила я, и в голосе зазвенела истерика, которую я уже не могла сдерживать. Слова вылетали сами, быстрее, чем я успевала их обдумывать, рот работал на автопилоте, пока мозг пытался переварить происходящее. — Мы в двадцать первом веке живём? Какой залог живыми душами? Да я… да в полицию…

Я не договорила.

— Мирослава Сергеевна, — сказал мужчина у окна, и его низкий, чуть хрипловатый голос заставил меня замолчать. Не от страха, от чистого, кристального удивления. Потому что в этом голосе не было угрозы. В нём было спокойствие. Спокойствие человека, который знает, что он выше любых законов, любых полиций, любых моих жалких попыток сопротивляться.

— Обстоятельства куда серьёзнее, чем вы думаете. В полицию? Да не проблема, — он усмехнулся, коротко, почти небрежно. — Буквально завтра, на ужине, вы лично увидитесь с начальником местного отделения полиции. Задать вопросы…

Пауза. В ней прозвучало больше, чем в любых словах.

— Но я бы вам советовал молчать. Потому как это вам не поможет.

Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист. Простая, офисная, бумага выглядела в его руках как приговор. Развернул. Показал.