Книга Рассказы, страница 186 – Поппи З. Брайт

Дом и вправду принадлежал Пуссу по праву рождения — ведь только он один ещё был способен его любить.

В одном-единственном окне второго этажа мерцал голубой свет. Тощая фигура Айвора наверняка застыла перед телевизором, а острое, птичье лицо купалось в люминофорном сиянии экрана. Пусс прошёл по заросшей кипарисовой аллее и поднялся по покосившимся ступеням крыльца. Грязь ещё не добралась до входной двери, но оставалось совсем немного. Когда и её затянет, подумал Пусс, им придётся выбираться через окна. Точнее, ему придётся: Айвор вообще не выходил из дома.

Над входной дверью была веерная фрамуга из опалесцирующего стекла, которую Пусс всегда особенно любил. Он попытался представить, как грязь наползает на неё и высасывает нежные переливы цвета. Но вместо этого в сознании сам собой возник другой, куда более тревожный образ.

Прошлой ночью ему снился Айвор. Во сне они смотрели фильм о кунг-фу, а Пусс на полу придвинулся к брату. Айвор не отрывался от экрана, пока Пусс касался его бедра, затем паха. Наконец Пусс расстегнул рваные джинсы Айвора и взял в ладонь вялый член брата. Он довёл Айвора до возбуждения, а потом и до оргазма, которому тот не сопротивлялся. Когда Айвор кончил, дыхание вырывалось из него всхлипами, но взгляд по-прежнему был прикован к телевизору, где камера наплывала на выставленный перед объективом комок чего-то сырого и дёргающегося. Как бывает во сне, Пусса внезапно охватило ужасающее единение с фильмом: между ног вспыхнула раскалённая боль.

Но это было неправильно. Ему нельзя прикасаться к Айвору так. Он должен заботиться о нём изо всех сил, даже если это означало позволить брату сидеть перед любимым телевизором и смотреть дрянные фильмы, пока мозг не поджарится, как яйцо на раскалённом сале. Вот ваш мозг после кино. Вопросы есть? Кто знает — возможно, те самые радиоактивные волны, которые якобы исходят от экранов, выжгут зарождающиеся опухоли в голове Айвора.

Пусс вздрогнул и оглянулся. Сегодня болото казалось неподвижным. Обычно оно не умолкало: стоял пронзительный стрёкот насекомых и липколапых лягушек, звучал хор ночных птиц, время от времени со стороны Каттакалузы доносились кашель и гул лодочного мотора. Но сегодня стояла такая тишина, что Пуссу чудились зловещее пыхтение отцовской фабрики на другом краю болота и медленное просачивание её ядов.

Он покачал головой и вошёл в дом.

В некоторых забытых помещениях Robicheaux Chemicals громоздились огромные пирамиды — словно памятники, воздвигнутые в честь яда.

Они были сложены из металла: высоченные штабеля пятидесятигаллонных стальных бочек, выкрашенных в десяток тусклых промышленных цветов, где плескались химические отходы, накопившиеся за тридцать лет. На некоторых ярко-красными буквами было выведено «ОПАСНО» или изображены черепа с костями, словно перед вами были забытые тайники с сокровищами Лафита. На других не было никаких отметок.

А некоторые, словно призрак Элвиса, покинули здание.

Долгие годы начальник фабрики — дальний родственник жены Клода, всё глубже погружавшийся в алкоголизм, — платил разным бригадам «специалистов по утилизации отходов», чтобы те увозили бочки. Он отдавал работу тому, кто просил меньше всех, и с облегчением возносил молитву, когда грузовики исчезали на извилистой болотной дороге. Никто не знал, что происходило с бочками потом, да никто и не обязан был знать.