Книга Рассказы, страница 183 – Поппи З. Брайт

— Очень чистая штука, — пробормотал он накрашенными губами. — Называется «Ньюк». Кажется, из Калифорнии. Больше одной за раз тебе не понадобится — двух от силы.

— В таком случае запасов нам хватит надолго.

Пусс убрал конверт за фуксиевую шёлковую подкладку куртки.

— Не хочешь присоединиться к нам сегодня вечером?

— Извини. У Паско большая вечеринка — сегодня дрэг-вечер. Тебе тоже стоит прийти.

Юноша повернулся и быстро зашагал по одному из мощённых булыжником переулков, расходившихся от площади. Шпили собора угрожающе нависали над головой. Отказ прозвучал слишком поспешно, и в искусно подведённых глазах юноши Пусс уловил проблеск чего-то оскорбительного — жалости? отвращения?

Унизительно, когда тебя отшивают эти чёртовы сопляки девятнадцати-двадцати лет. И всё же сквозь стыд Пусс ощутил вспышку желания. Как ему хотелось привести юношу домой, познакомить с Художником. Художник бы знал, что делать с этими невинными губами, с этими лукаво-снисходительными глазами.

Дети маргинальной тусовки Французского квартала Пуссу не доверяли, но всё же допускали его в свой круг: он, не моргнув глазом, покупал им выпивку и наркотики в огромных количествах. Пока он готов был платить за удовольствие от их общества, они готовы были своим обществом торговать. Да и наверняка он представлял для них своего рода диковинку. Когда-то, верил Пусс, он мог бы значить для них больше. Если бы вырвался из цепких рук семьи и отказался от любимого родового дома. Если бы никто не знал его фамилии.

Пуссом его звали столько, сколько он себя помнил, но всякий раз, когда требовалось что-нибудь подписать, он выводил полное имя по документам — Кристофер Лэнс Робишо, — потому что люди часто читали его прозвище как pus — гной, сочащийся из тела, — а не как puss — роскошную пушистую домашнюю киску. В журнале посетителей больницы он подписался «Кристофер Лэнс», прежде чем подняться к обезумевшей от боли матери с усыхавшим, обвалившимся лицом и гниющим за ним мозгом.

Когда выяснилось, что её височные доли испещрены раком, словно особенно нежный кусок мяса — жировыми прожилками, Пусс поместил её в больницу «Чэрити», а не в роскошную частную клинику, где от того же рака десятью и пятью годами ранее умерли его отец и старший брат Кармен. Он отправил её туда, потому что знал: репортёрам и оголтелым защитникам окружающей среды не придёт в голову искать умирающую Робишо в «Чэрити». Он отправил её туда, потому что семья уже далеко не так богата, как все полагали, а позволить болезни и гниению отнять у него дом он отказывался. Но прежде всего он отправил её туда потому, что она сама не хотела туда ехать, потому что боялась этого места, а Пусс знал: в «Чэрити» она умрёт быстрее.

Это был акт милосердия — малое зло ради большего блага.

Он решил вернуться к больнице на трамвае — там осталась его машина, ржавеющий «кадиллак», глотавший бензин как шампанское. Но по дороге к остановке, когда Пусс проходил мимо Café du Monde, его кто-то узнал.

Трое аккуратненьких маленьких террористов, если точнее: две круглолицые девушки в футболках Earth First!^[22] и прелестный юноша с модной асимметричной стрижкой и поразительными, нацистски-голубыми глазами. Юноша вскочил, едва не опрокинув кофе с молоком и тарелку бенье.