— Хочешь выйти на улицу? — спросил он.
Джой покачала головой.
Они вместе приподняли брезент. Сашин желудок судорожно сжался, когда они обнаружили под ним мужчину. Неподвижно лежащего на животе. Вся его одежда была в засохших пятнах крови. Был ли он еще жив? Или к тому времени он уже умер? Джой держала брезент, а Саша опустился на колени рядом с мужчиной. И тут его взгляд упал на кисть мужчины. На одном из пальцев блестело кольцо. Перстень с печаткой, который казался слишком тяжелым для изящной, тонкой руки.
Саша испугался. У него по спине побежали мурашки.
— Это Андрош, — глухим голосом сказал он.
— Я могу курить?
Один из легавых — Фальтерер — смотрит на меня так, словно хочет сказать, что курение вредит моему здоровью — ха-ха! — потом он кивает, открывает один из выдвижных ящиков письменного стола, вынимает пепельницу и ставит ее передо мной. Я вытаскиваю из кармана куртки свои сигареты и зажигалку и закуриваю. Дым сигареты приятно заполняет мои легкие.
— Поговорим.
Оба легавых еще не знают, что последние слова, которые они от меня услышали, были вот эти: я могу курить?
— Вероятно, тебе — я могу обращаться к тебе на «ты»? — абсолютно все равно, сколько людей на твоей совести, пять, шесть или черт их знает сколько еще, но для твоего сведения: пятеро. Четыре девушки и один юноша. И три покушения на убийство. Кстати, доктор Андрош пока еще жив. Врач говорит, что у него был примерно один шанс из ста выжить, находясь в течение стольких дней в холодном, сыром подвале, да еще при такой потере крови. Причем что значит выжить… Он в коме. И никогда больше не станет тем, кем был раньше. Или это тебя не интересует?
Честно говоря, нет.
— Почему ты это сделала? Он, и девушки, и молодой человек. Что такого, ради всего святого, они тебе сделали?
Такой, как ты, никогда этого не поймет. В твоем мире это считается сумасшествием. Безумием. Извращением. А в моем мире это необходимая самооборона. Чистая самозащита. Я должна была уничтожить их, так как они уничтожили меня. Сначала это сделал Йоахим своим «нет». Нет, я тебя не люблю. Я тебя не хочу. Как он мог говорить такое? Ведь всех остальных он же любил. Всех этих потаскушек с их упругими сиськами и круглыми задницами и всем остальным. И они меня тоже уничтожили. Сделали невидимой. Тут уж я была вынуждена что-то предпринять. Я была просто вынуждена защищаться. И я снова привела мир в порядок.
— Значит, ты не хочешь говорить? Это твое право. Но я не понимаю, почему ты ничего не отрицаешь, но тем не менее не хочешь нам сказать, почему все это сделала.
Он сказал, что несет за меня ответственность. Йоахим. Что он не может вступить со мной, как со своей пациенткой, в связь. В любовную связь. Он спросил меня, знаю ли я, что это такое: любовная связь. Может быть, я действительно не знаю этого. Но я твердо знаю, что чего-то не хватает. Что что-то болит. Всегда болело. Он разбередил старую боль и ничего не сделал, чтобы избавить меня от нее. Он оставил меня с ней один на один. И наверняка не из-за чувства ответственности. Ведь остальных он же не отверг. Потаскушек. Но я не была потаскушкой. Я не была для него даже девушкой. По меньшей мере, настоящей девушкой. Точно так же, как для Бога-отца я не была настоящим мальчиком. Не была Тристаном, с которым он мог бы удовлетворять свою похоть, совершая при этом страшный грех. Я была ни рыба ни мясо.
Мои старики точно знают, почему я сделала то, что сделала. И Йоахим знает. Этого вполне достаточно. А до остального мира мне нет никакого дела.
А что теперь?
Вот мы сидим тут, оба легавых смотрят на меня, как я докуриваю свою сигарету до конца, тушу ее в пепельнице и сразу же закуриваю следующую. Второй легавый, который не произнес еще ни слова, идет к окну и приоткрывает одну створку.
