Книга Случай из жизни Джона Окхерста, страница 6 – Фрэнсис Брет Гарт

— Кто это был? — встревоженно спросил молодой Паркер. — Ты его знаешь?

— Разумеется, — ответил Гамильтон со своим обычным нахальством. — Это человек, которому ты неделю назад проиграл тысячу долларов. Но до сегодняшнего дня я не имел чести знать его лично.

— Но разве он не картежник? — полюбопытствовала мисс Смит, самая молоденькая из присутствующих.

— Так и есть, — ответил Гамильтон. — Но поверьте, моя юная госпожа, нам всем далеко до его честности и открытости. Хотел бы я так же бесстрашно полагаться на судьбу.

Но мистер Окхерст не слышал этого разговора; к тому времени он уже лениво прогуливался по верхней зале, не переставая, однако, держать ухо востро. Внезапно он услышал за спиной легкие шаги, а затем знакомый голос позвал его по имени, и кровь тут же застучала в венах. Он обернулся, перед ним стояла она.

Но как она изменилась! Если мне недоставало слов, чтобы описать инвалида с запавшими глазами, причудливо одетую жену рабочего, где найти мне слова для этой грациозной и со вкусом одетой леди, в которую она превратилась за эти два месяца? Она была красива, и это было чистейшей правдой. И вы, и я, дорогой мой читатель, мы оба тут же отметили бы, как очаровательные ямочки сменились истинной красотой, избавленной теперь от затаенной застенчивой печали. Изящные черты носа с горбинкой стали жестче и строже. Мягкое наивное удивление в этих милых глазах теперь казалось не более чистосердечным, чем вежливый ответ на галантные речи собеседника, и она более не вызывала жалости — теперь она могла сама управлять чувствами своего собеседника. Но ни вы, ни я не были в нее влюблены — в отличие от мистера Окхерста. Боюсь, этот бедняга видел в складках парижского платья ту же трогательную невинность, что сквозила в ее облике в те времена, когда она сама шила себе одежду. И самое поразительное откровение — теперь она могла ходить, и ее чудесные маленькие ножки сейчас были обуты в самые крохотные туфельки из всех, что когда-либо делали парижские мастера, с дурацкими голубыми бантиками и фирменным знаком Чеппела на узкой подошве, Рю-де-где-то-там, Париж.

Он побежал ей навстречу, окрыленный, с распростертыми объятиями, но она спрятала руку за спину, бегло окинула взглядом залу и остановила взгляд на нем — взгляд бесстрашный и самоуверенный, разительный контраст с ее прежней застенчивостью.

— Я твердо решила для себя не пожимать вашей руки. Только что на веранде вы прошли мимо меня, не удостоив и словом, а я побежала за вами, как, верно, делали многие несчастные женщины.

Мистер Окхерст не нашелся с ответом, изумленный такой переменой.

— А ведь именно вам следовало бы знать. Кто изменил меня? Вы. Вы воссоздали меня заново — из беспомощной, больной, нищей женщины с двумя платьями во всем гардеробе, и то собственного шитья. Вы подарили мне жизнь, здоровье, силу и благополучие. Это сделали вы, сэр, и вы это знаете. Нравится ли вам результат?

Она подхватила подол своего платья и присела в шуточном реверансе. А затем, внезапно смягчившись, протянула ему обе руки.

Речь эта была возмутительно резка и не приличествовала статусу леди, как отметит любой справедливый читатель, но мистеру Окхерсту, боюсь, она изрядно польстила. Не то чтобы он был непривычен к откровенному женскому вниманию, но куда подевалась скромность, с каковой он всегда ассоциировал миссис Деккер? Что случилось с обреченным на страдания ангелом, с женщиной, которая держала Библию на ночном столике, посещала церковь трижды в день и хранила верность мужу? Подобные слова из уст миссис Деккер привели его в полнейшее замешательство.